?

Log in

Поросячий визг.
Когда ж ты успел нажраться
ЦИКЛОДОЛА.
Цикл Годо.
Ла. Кан н. Каиново семя. Семейство. Святое. И Арканы. И Апейрон
Хотя нездешний, не отсюдыть.
Раз-два-три, Табачок - гори-гори ясно, что бы не умаслить

YEAH!
This is the trip, the best part
I really like
What'd he say?
Yeah!

И тому подобные звучки.
Ползут себе по лицу. Табакова-старшего
И престарелой бляди Андерсон
У неё нижняя челюсть свисает до колена.
И нос шелушить.
Ся-в. ВСЯ
Подхватывает ветр, несёт сию кожуру да на Запад, восвоясь, освоясь, веясь, зверея себе втихомолку, матёрому волку
ТЫ – ТОВАРИЩ? (разнеси тебя в качели)
- А поставь-ка ты "Приключения пингвинёнка Ло-ло"!
- Через какой клюв я тебе его добуду?
И вообще НЕ Будду.
Кого-нибудь ЕЩЁ не хватает
Кто запихнул гашиш в трубку вместе с фольгой

??????????????????????????????????????????????
Оля, О лямбда, о, гзегеза.
Я воспою твои Лаканы. Или лакуны.
Пока ты дерёшь насмерть мой рукав. Сдирая лоскутами чехол
Мою бронь
И речёшь
Что постигла фрагмент экзегетики
"Как же так могло приключиться, что Хава, благонадёжнейшая и целомудренная, соблазнилась Рептилией? Очень просто – голова питона похожа на фаллос. Змий "прикинулся" фаллосом. Как же тут устоять?". Илья вцепился в рукоятку джойстика, тоже чем-то напоминающей фаллос. Мастур-Автобан. Эйф цилиндрз, ол майн, айм э хайвэй стар. Оборачивается к воображаемому сопернику по ралли и пронзительно орёт, ток, что настольная лампа трепещет на манер пламени свечи:
- Ёбань на Феррари!
Через секунду врезается в мексиканский кактус.

Out of sight!
The lights are getting brighter
The radio is moaning
Calling to the dogs.
Я знаю, что между нами и богами то же различие, что между созвездием псов, и той сволочью, что ссыт аккурат под домофоном.
There are still a few animals
Left out in the yard
But it's getting harder
To describe sailors
To the underfed

Да.
Странное воспоминание. Как предложение встретиться, как-нибудь пообедать, оргиастическим акцентом "нибудь", потерявшее дефис, а, если бы, откуда ему знать, что такое "дефис"? На нашей стороне нет черт. НЕ БУДЬ. Мне нравится это словосочетание. Ищу эквивалентные клавиши.
О, не нахожу.
Хожу по кругу.
В кружку моём теснота, а не обида.
М ы з д е с ь, ч то б ы п о щ у п а т ь з а о ч а р о в а т е л ь н ы е р о ж к и в е л и к о й р у с с к о й м е ч т е. Ад уже ломиться в твою черепную коробку. И з н у т р и. Ненасытная утроба исторгает непостижимое.
Форель в масле, двести грамм.
Гложет-гложет-гложет. И вышвырнув из под порога,

Da-a-a-a-aaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaaa
Илья читает стихи
Стихи дурные и читает дурно.
Его гонят вза-а-длинношеее. Пришлось ему три "yeah!"
Тапком
А теперь читать будет…
ТОЖЕ ОН
Форель разбивает лёд
Голосом Моррисона

When the still sea conspires an armor
And her sullen and aborted
Currents breed tiny monsters
True sailing is dead
– зов сирен из гортани Моррисона. Как если бы хриплый фальцет Кобэйна вместо "самфин ин зев эй" покрошил засохшие кровяные тельца в аквариум с форелью:
Прикосновенье лунных пальцев...
Вставай, лунатик, в путь-дорогу.
Дорога - чище серебра,
Белеет Ева из ребра,
Произрастают звери, птицы,
Цветы сосут земную грудь.
Все, что свечой в субботу снится,
Ты можешь в небо окунуть.
Закладка. Радуга. Молебен.
Ковчег строгает старый Ной,
И день простой уже не беден -
Играет радостью иной.
В окошко зорю мирозданья
Пронзает школьникам петух.
О, первых почек клейкий дух,
О, раннее в росе свиданье!

Форель что ваша "О" прыгает в порожистых текучих водах.
Туда вступает дважды, единомгновенно умирая, трижды воскреснув, помнит всё,

,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,
И махровое полотенце
И махровая реакция
Вся эта анизотропия.
Пятнадцать, двадцать-двадцать пять-тридцать часов бодроствования
Кажется
Что бы мне выпить – на вкус будет всё одно
Дайкири. Я понятия не имею, из какой дряни его делают
Синхронически рвота и голод. Царственный голод, оголтелая рвота-охлос.
- Что это за здание? – тычет в имбирную колоннаду Илья
- Запиши – "Посольство Гесперид"
Да и вообще, делают ЛИ. Принцип. Принцинизм. Цинизм Господа – помилуй мя, аха, кровь густа, а воздух р а з р е ж е н. Расчленённый воздух. Рассерженный воздух. Метан, углекислый газ, озон.
Быстро-быстро. Уймя. Что за лишние клавиши в этих рядах. Что бы попасть по ним, надо быть стрелком на манер
Таким из себя всем манер
Маневренным как брачующийся Ад и Рай.
Если ты помнишь о них, е с л и з н а е ш ь ч т о о н и с у щ е с т в у ю т
Стало быть "=" или "–"
ПРОСТО НЕВЕРОЯТНА СКОРОСТЬ С КОТОРОЙ ТЫ ДВИЖЕШЬСЯ

=================++++++++++++++++
После равенства живых всегда будет равенство мёртвых
Тише едешь – БОЛЬШЕ будешь
Все будешь – ты. О тебе сочинять будет трактаты Спиноза
Тот самый.
Кого бы ещё распять БЫ…
ТЬ
Я знаю, как это произнести
Поторапливайся
Вызывая НЕТ
Вызови ДА
.
Так вот. Я вам, в прошлый раз, слегка приврал. Нойзер не подох, как было ожидаемо извергами в белых халатах, толпящихся в реанимации, почуяв, что дельце пахнет сдобой с корицей, он воспрянул Духом (он где-то ТАМ…) и сочинил:

Satanic News Network в соавторстве с начальником транспортного цеха зампредом по герменевтике структурально-семиотического клуба "Сатанисты за трезвый образ ЖЖ_изни" уполномочены ругаться нехорошими словами [ругаются], будучи уполномоченными инвольтировать всех [!!!] окружающих к нижеследующим тетическим суждениям:

Большая часть информационного пространства рунета экспроприировано особой категорией пользователей ПК, охарактеризованными начальником транспортного цеха зампредом по герменевтике "косноязычниками". Курсор, егозящий трупной мушкой над павшим в неравном бою Языка, доблестно сражавшегося до последнего, в то время, как гримасничали деконструкторы и бесновались постструктуралисты, и девять муз решают, что заказывать первыми – траурные плащаниц, или сразу комплект саванов. О, тестирующиеся сверх меры, вы не знаете, что каждым нажатием левой клавиши длиннопроводового безволосого мыша вы подписываете некролог Тому, что определил ваше мышление (по Мерло-Понти и Леви-Строссу); вы предали свою Речь, и нет вам прощенья; потому как, если бы вы его продали, а начальник транспортного цеха зампред по герменевтике только тем и занят, что мотовством слов различной стоимости, вас можно было бы понять. Бодрийяр, по крайней мере, понял бы, он утверждал, что именно капитал в одном и том же движении порождает как энергетическое тело рабочей силы, так и тело, о котором мы грезим сегодня как о месте желания и бессознательного, как о святилище психической энергии и влечения, тело, которое охвачено влечениями, которое неотступно преследуют первичные процессы, тело, само ставшее первичным процессом и благодаря этому антителом, последним революционным референтом. Обе эти модели одновременно зарождаются в подавлении, и их кажущийся антагонизм — просто еще один эффект подавления. Поэтому заново открыть в тайне тел свободную «либидинальную» энергию, противостоящую связанной энергии производственных тел, заново открыть в желании фантазматическую и основанную на влечении истину тела — значит просто-напросто получить психическую метафору капитала ("Забыть Фуко" СПб 2000). Но нет тому прощенья, кто отказывается от участия в циклически замкнутом процессе производства, распространения и обмена языковых средств, который суть – Бытие. Кто ещё не вложил свой камушек произвольных габаритов в грандиозную архитектонику пост-демиургического дискурса, в возводящиеся героическими усилиями стены Вавилонской библиотеки (она же телевизионная башня и пентаграмматический плацдарм)? Стыд и срам, тринадцатижды раз'инвольтация и безапелляционное Кранты!

Итак, заместитель начальника транспортного цеха зампред по негативной теологии и приблизительно того же сорта диалектике структурально-семиотического Клуба "Сатанисты-штангисты супротив Калопка" der_arbeiter объявляет Тотальный Джихад деменциозно хихикающим, плюс-однующим, тычущим курсорами в пазы тестовых html'ов, набирающим невыносимо бессмысленные строки sub specie предложенного Автором сабжа:
Сим инспирировано: Первый в русскоязычном сегменте литературный флэш-моб, гениальная идея которого принадлежит quod_sciam и превосходно продолжена замечательным во всех отношениях человеком _corso_. В результате непрерывных зигзагообразных интенций добрели до Истины: если это мероприятие будет похоронено под пластами слоящихся, выпавших с избытком осадков косноязыческой галиматьи, раз'инвольтации должен подвергнуться весь рунет! Оправдайте высшие, заоблачные надежды инициаторов, вдохновителей и осуществителей этого Проекта, должного стать Словом и слов в наше обез'языченное, косноязыческое Время, без'язычный Эон. Слава тому, кто одолел в самоё себе эту не терпящую возращений необходимость быть бессловесной курсорозатычкой, ценнейший и драгоценнейший Приз тем, кто сподвиг самоё себя на этот дискурсивный подвиг, не говоря уже о том, что все мы, отстоявшие Честь, Совесть и Величие Языка в бойне с репрессивным косноязычеством заслужат внеочередного респекта от в форме рукописи с NB и Semper fidelis указанных Граждан Diaboli Civitas (кто знает, тот оценит)
В первые главы лишь начатого коллективного Романа в электронном эквиваленте мы ждём:
svaja1
4ist_trep
chi_guene
bal_sameh
dada_ist
alessandra_b
shuvakish
denissaltykov
А nogardrevlis сочинит нам что-нибудь о своих "Странных, хм… человеках". А не то…


PS. Имейте в виду, что этот постинг будет продублирован в других журналах, подконтрольных нолйзерианам. И потому, если в среде Ваших друзей есть Истинные скрипторы - сообщите им о намереньях и инициативах клуба "Сатанисты на все случаи ЖЖ_изни".

Метки:

Dесантируем к вашему сведенью (тех, кому не похуй что к нойзерианству неравнодушны), что отныне все шумелки и нойзерианцы пишут в сообществе HO Й 3 E P И A H A, и не собираются замыкать оное под замок, что прискорбно постигло журнал quintessenoiser'a

Чуть подробнее о сообществе
Spiritualism mors est ipsum peccatum. Quod quidem ita deci meretur per metaphoram. Так пойди, и согреши! (с) Пата.

Фрэндлента полниться результатами тестирования: с воодушевлением и чаяниями живо-журналисты принялись вычислять свою религиозную принадлежность. Любопытно, что в перечне вариантов наличествовал социокультурный феномен «Сатанизм», в шумелочьей интерпретации имеющий весьма посредственные отношения и взаимоотношения с религией в традиционном феноменологическом понимании этого слова. Посему, инертно пишем «Краткий ликбез по нойзерианскому религиоведенью», как это случалось неоднократно, характеризующему шумелок как состоявшихся, статичных и непримиримых атеистов. Целесообразность данной записи заключается лишь в восстановлении некоторой исторической справедливости, в отношении дефиниции и дифференциации субъектов религиозной культуры от сатанизма. Это систематичное, структурное определение и разделение необходимо, потому как интерпретация и дискурс сатанизма, воспринятого и понимаемого как религия, помещает искомый феномен в достаточно строго детерминированную среду – где конфликтуют, выясняют непростые социальные и экономические вопросы, конкурируют во всех областях от политики до теологии – церкви, церкви, и только церкви. Симулятивная культура постиндустриального общества сделала всё возможное, что бы религиозный дискурс и религиозное творчество (каковым и является классическая теология) превратились в инструменты социальной манипуляции. Сатанизм, который замещает одни инструменты социальной манипуляции иными, созидает автономную этическую конституцию, полемизирует с церковью как с конкурентным учением (а не государственной организацией) – беспомощен. Потому как для эффективного применения вышеозначенного инвентаря требуется присвоить неслабый кредит социального доверия и материальный ресурс, позволяющим в режиме реального времени завладеть общественным вниманием. Потому как этика сатанизма напоминает редактированный вариант гражданского кодекса, с акцентом на индивидуализм, эгоцентризм, эгоизм; аналоговая гуманитарная дисциплина. Потому как полемика с церковью сатанистов напоминает дискуссию слепого с глухим – жестовая речь и шрифт Брайля, они беседуют на разных языках, при взаимном непонимании, хотя употребляют один и тот же лексикон (как правило – от терминологической ахинеи, до лихой матерщины). Забавно, что броские и таинственные словечки «инвольтация» и «эгрегор» отчим русского сатанизма позаимствовал у христианского, более чем христианского мыслителя Даниила Андреева – именно в поэзии последнего подобные слова зачастили в строфах.

Sistite vos Deo, tanquam ex mortuis viventes – но воскресшим из мёртвых представляется не человек Богу, но боги – человеку. Сатанизм, потерпевший неудачное возрождение Реальности, каковой она должна быть, принялся возрождать миф; это ему удаётся, пока чо, с большим, экстенсивным успехом. Но, история таки изощрённо сподлила, обойдя в подлости самого Князя Тьмы: возрождение сатанизма (гримуарные материалы освидетельствовали его появление к XII веку) происходило параллельно с массовым религиозным психозом начала 90-х годов прошлого века. Шумелочья диалектика не устаёт утверждать, что если бы атеистическая тоталитарная статика Советского мира не была нарушена политическим и социальным катаклизмом, у шумелок и нойзерианцев не было бы повода идентифицировать самоё себя как сатанистов. В чём же противоречие, если симуляция и эфемерность становятся доминирующими (психосоматическими и формообразующими) формами не только религиозной культуры, но и сатанизма, который, казалось бы, должен противопоставлять себя религии не одним лишь отрицанием христианской этики и несколько иными символами – благо что вся символика сатанизма так или иначе была почерпнута из христианских, или христианизированных (авторами ортодоксами) источников

Сатанизм религиозной вариации пытается компенсировать собственную ущербность за счёт аллюзий (характерный для пост-модерна симптом симуляции) к дохристианской мифологии: архетип Сатаны оказывается старше, тем самым – внушающим будто бы большее доверие, чем Христос. Вообще, неподдающееся никаким рациональным объяснениям почитание ортодоксальными сатанистами «Великого прошлого» можно считать компрометирующим аспектом их миросозерцания и мироощущения: конкурентоспособное учение не только должно избегать непосредственных связей с утратившими тысячелетия назад актуальность социокультурными феноменами, но и более того – с мифологическими системами и мифологемами, чей смысл и значение не транзитивны: не поддаются синхронизации в перспективе современного ритма и темпа развития культуры. После достаточно успешного социального и политического старта (становление религии государственного масштаба) и уверенного парения в безвоздушном пространстве (Абсолют) исторического христианства Сатане/Люциферу/Дьяволу/Вельзевулу (и т.п.) не нашлось места в мифологических системах. В дохристианских культах архетип С/Л/Д/В преобладающе был наделён монофункциональным значением – значением антагониста, противостоящего, препятствующего созидательному процессу положительного божества. Политеизм в различных его формах интерпретировал зло аналогично тому, как впоследствии будет истолковывать Зло, продуцируемое Sathanas христианство: сопротивление и преодоление воли божьей. Подчинение [obsequium], смирение [submission], покорность - Docilem ergo in theologia esse, est esse obedientem Deus; иначе – невозможно. Как и христианство, политеизм во всех возможных формах предпочёл поместить человека в «ведомственную» среду – в подчинение одной из конфликтующих сил. «Ангелы и демоны сражаются день и ночь, и поле брани – душа человеческая» - устами Достоевского глаголила мёртвая Истина, которая древнее той культуры, к которой он принадлежал, к христианской, религиозной культуре, познавшей Христа лучше, чем самоё себя. Удаление от бога единого по прежнему считается «перебежничеством», но не дезертирством. Церкви очень импонировала идея, озвученная и вербализированная Бердяевым ещё в «Смысле творчества» - «Эмансипация от религии означает лишь подчинение собственными пагубным страстям гордыни, или равнодушия; злобы, или отчаянья». Тем, что издавна считалось прерогативой Сатаны. С таким же успехом воцерковленные граждане бахвалятся, что вступив в нестройные ряды официальных богоносцев, они трижды плюнули с сторону Дьявола. Все эти факторы лишают Сатану даже того дискретного мифологического бытия (функционального существования мифологем), которым владеют элементы языческого пантеона: в эсхатологических перспективах значение антагониста уничтожается начисто. В динамическом Космосе, где возможно отсутствие трансцендентного объекта, или окончательное, эсхатологическое торжество положительных божеств, любое проявление антагонизма нивелировано – сопротивление внутри дихотомии/бинарной оппозиции Deus/Sathanas не является целесообразным и целеустремлённым. Достаточно привести пример из дохристианской мифологии, к примеру – древнеегипетской; Вечное противостояние Сэта и Озириса интерпретируется всеми возможными методами (в т.ч. – аллегорическим) как смена годичных циклов. Сезонные климатические обострения – наиболее экспрессивно выраженные конфликты; разумеется, таковая модель взаимоотношений между функциональными трансцендентными объектами возможна лишь для ноосферы, человеческого, антропоцентрического Космоса. Потому как никто иной, как человек, способен к метафорическому и абстрактному мышлению, хотя и столь же конфликтному, как и порождаемые им мифы. Сэт и Озирис наделены автономным наличным бытием лишь в силу необходимости человека истолковать стихийные, природные явления sub specie собственного исторического (детерминированного временем, а не диахронического отвлечённо-абстрактного) мышления В этом заключается важнейшая апория современного сатанизма: он не желает избавляться от мифологических систем, которые обусловливают его нестабильность в аспекте религиозного миросозерцания – манифестируя сатанизм, как единственное в своём роде учение, целесообразное с человеческой свободой и целеустремлённое к свободе, определяющейся способностью гармонизировать с окружающим миром, сатанизм спотыкается о проволочки теологического дискурса – существование Дьявола/Sathanas подразумевает существование Бога/ Deus; в конечном итоге приходится выбирать между меньшим и большим злом, и сатанисты вверяют судьбы мира вещного, человеческого Космоса мифологеме, чей смысл укладывается в афоризм шумелки: Назло господу, сотворившему Дух, сотворю – Тварь. И сотворил. Подобное «тварное» понимание значения человека в Космосе окорбляет этические и эстетические предпочтения шумелок – это, опять таки – взаимноподчинительные отношения между субъектом и трансцендентным объектом, тем более, что посредством формальной диалектики можно вычислить: трансцендентный объект не может ни коим образом заинтересован в бытие субъекта. Бытие и сознание бога, и бытие и сознание человека разняться столь же, как и созвездие Псов с псом, лающим животным; средневековая теология даже латинизм и схоластическую демагогию представляла как инструменты маскировки, сакрализации возможного потенциально Praefatio et Prolegomena, богопознания, проще говоря. Нет более верного суждения о теологии, чем заявление Феофана Прокоповича, пресытившегося и раздражённого непроницаемостью языка богословия “Ne sciliet in quaerenda coeleste veritate mentis nostrae libidini serviamus". «В исследовании небесной Истины мы не должны служить похоти нашего ума»! Sic! Для того, что бы разрешить теологические и культурные противоречия сатанизма, необходимо в буквальном смысле низвергнуть его с высот возвышенного романтического мистицизма, и анализировать его как структуру, не вмещающуюся ни в историческую, ни в современную симулятивную мифологию. Необходимо отказаться от таких роскошеств, как отслеживание возможных и завуалированных слоящейся ересью параллелей в различных культурах далёкого прошлого: это аналог духовной некрофилии, которой от раннего средневековья с переменным успехом занимается церковь (фальсификаты чудотворных мощей, исторических документов, подтверждающих сверхестественные события по сценарию Св. Писания) – на всё это НЕТ ВРЕМЕНИ. Миф никогда не был синхронизируем с действительностью, со стихийно и упорядоченно творящимся dasein; миф жадно впитывает историческую реальность, перерабатывая, утилизируя, искажая её.
Поговаривают, что Пата очень много пишет. До меня эти слухи тоже долетали, тополиным пушком с рыльца. Я бы пошёл на компромисс с традицией заядлых жижунов писать дневниковые заметки, не большее абзаца объёмом, что для меня – как шепотка соли в бочку мазута, а отступать некуда, позади Шпигель засел в сельве, отряд гёзов выслан на карательную операцию. Менять стратегию ведения журнала – западло, лучше новое выдумать, ибо голь на выдумку не то, что бы хитра, но, скажем так – коварна. Ничего лучшего не смог выдумать, кроме ВОТ ЭТОГО: http://quintessenoiser.livejournal.com/profile обновляться он будет регулярно, и содержать в себе только ОДИН текст относительно крупного размера, аж четыре странички. Все прочие будут пропорционально противоречить семантике и синтаксису среднестатического Живого Журнала, но не габаритами, вероятно, там будут появляться даже ссылки, что для Шумелок вообще не характерно, ссылать и ссылаться на что-либо, кроме гениталий.
Некролог. Памяти Н.К.С. 21 ноября 1980 - 28 апреля 2006

Коммуникация – не более чем адекватная современной цивилизации форма утверждения жизнеспособности. Когда коммуникативность испытывает затруднения в реализации, или, что ещё драматичней - прекращается вовсе, наступает фаза гипотического предсмертия, пограничная вариация бытия человеческого, слишком схожее с философским nihilo, что бы не настаивать о преёмственных связях. Наследование безмолвия, и – памяти, которую мы не выбирали, от которой очень немногие готовы отказываться. Даже если память подобна бактериальному заболеванию, и обгладывает сознание, то ли совестью, то ли стыдом, за содеянное и несодеянное. В подобной ситуации большинство предпочитает метод вариативных альтернатив: ищут, и находят, с последующими потерями, восстановлениями, реабилитациями, категорическими отказами и бессрочными регламентами новые средства коммуникации и новых субъектов коммуникативной сети: сочетание одиночеств в сумме образует множество, и чрезвычайно общительное множество. Болтливое как Панург, красноречивое как Цицерон, просто потому что из сотенного и тысячного, не говоря уже о многомиллионных голосовых гулов, шумов, скрежета, лязга, помех, нечленораздельного пост-человеческого гласа можно комплектовать художественные произведения различной эстетической и этической ценности. Так были рождены «Опавшие листья», «Подстриженными глазами», «Козлиная песнь», «Стулья», «Носорог», «Ожидание» и «Прекрасные неудачники». В перечислении нарушен хронологический порядок, коммуникативный шум каждой из эпох, с конца XIX века длящихся не более десятилетия. И они разрушаются, увядают, гниют за несколько недель, нам ли не верить в то, что время – кончилось, истекло, безвременье организовано само собой, хотя, какая может быть организация и структура у отсутствующего? Никакой. Но идея безвременья, звучащая, именно звучащая, озвученная, хотя оригинал был текстуальным, и буквально – весомым – почти полутора тысячами страниц «Заката Европы», была очень обольстительной для… реакционеров. Ни один истинный революционер не опасался за трату времени общего – только за собственное, наличное, измерённое только им, и никем больше. Отмерянное Партией, Волей и Судьбой только ему – в этом отношении все революционеры – собственники, но обладание предельным и дробимым временем ещё ни разу не сделало собственника революционером. Гм, шутка сезона. А реакционеры так и причитают на все лады: Время умерло, а с нею – Героическая Эпоха, Великая История, Период не людей (и не нелюдей) но – Титанов. Гм, тоже шутка сезона. Гнусная шутка. Какое нам, к чёртовой матери, дело до усопших Титанов, до столь же опылённых культурологической трухой Героев, до Величия, отдалённого от нас так, что не достичь за тысячелетия, да и незачем, ибо повтор – трансгрессивен, Сам сказал, ждём возражений, что некто Ф.Н. заострил внимание специалистов на теории всевозвращения, ну что же, из каморки-кабинета специалисту дипломированному виднее, только тошнота так и подступает к горлу. Будто залпом стольник водки в пищевод и пожевал табачную крошку вместо закуси. Ах да, и при температуре в 39 и 5.

А что их заставило бурчать возмущенно под нос, и рявкать в микрофоны, их, сединами умудрённых, и умудрившихся юношескому бунту против безвременья. И вот, ток времени запущен, двинулся конвейер, ни начала, ни конца которому с любой точки обзора не видать, человечество шагнуло в бесконечность смело, сорванцом в лужу, плюю-у-у-ух, промокли носки, в герметических сапожках оказалась дырочка, совсем маленькая, незаметная, а влага ждать не стала на обнаружение, и просочилась, вместе с погибелью, ну, скажем, воспалением лёгких. Нет, не зря древние уподобили вечность реке, войти в неё дважды – всё равно, что уподобиться богу. Подчинить себе время. Подчинить себе пространство, в котором оно пребывает, замкнутым, но подвижным. Вероятно, богу есть чем себя занять, контроль за временем отнимает уйму… чуть не оговорился, предыдущим словам грозя опровержением – времени. И усилий, сам собой, ведь всемогущество – не более чем противовес для баланса суммарных сил и воли. Воли вселенной к осуществлению и воспроизведению, например, как энтропия… ой, мы забрели слишком далеко, заплутали и заблудились, да и не заметили, как обрекли бога и идею бога на ассоциации с энтропией. Для создания необходимо организовать материю. Измять её, податливую, до кондиции смирения, уменьшить плотность, что бы затем сконцентрировать её в адекватной Своему видению форме, преобразить этой формой, благодаря казуистике гносеологии ставшей первичной, в отношении самой материи – замысел предвосхищал конечный результат, замысел был началом сущего, в начале был Логос? Сомнительным представляется буквальный перевод – по крайней мере, ущербным, ограниченным. Слово ещё более предельно в пространстве и времени, по сравнению с Знанием, с Мыслью, пребывающей в противоречащем самому себе лексической формой состоянии «подвижного покоя» - неторопливого, степенного и безмятежного внутреннего изменения, модификации исходящей, инсайд, изнутри. Слово же как только выполнило свою коммуникативную функцию – исчезает. Книга, не способная общаться с читателем – дурной сорт литературы и дурного качества текст. Любого назначения и дисциплины, заключённой в тексте. Современная интеллигенция рвёт голосовые связки, расписывая манифесты сопротивления Безвременью только потому, что не смогла найти способ диалога с современной культурой, избравшей себе других, скажем так – носителей, позабыв, что некогда привилегированная верхушка дипломированных специалистов манипулировала культурным процессом. О, в те времена, когда классовая вражда подвела черту меж пролетариатом и образованщиной, они, назначенные обожимым ими же Руководством считались Титанами, и даже выглядели несколько, хех, титанически: классический «интеллектуальный» лоб и пенсне из той же канвы. И вот, они утрачивают способность к коммуникации, и считаются чем то вроде восковых фигур, подвижных благодаря техническим приспособлениям. Не то, что бы их механика устарела и достойна лишь свалки, или, что драматичней – переплавки, их Система не универсальна, но не подвержена старению. Механизм изнашивается, а замены, эквивалентной ему, так и не появилось – классицизм всё ещё присутствует, расшибая высокий «интеллектуальный» лоб в молитвенном экстазе, разве что сменив пенсне на модные стёклышки без оправы. В своей среде модные, потому что дешёвые. И всё, что остаётся делать обладателям модных стёклышек без оправ, так это ассимилироваться, проще говоря, смиряться со своею неспособностью к современной коммуникации, осваивающей новые технологии быстрее, чем модернизируется сама техника. И порождает спрос на более совершенные, более комфортные, исключившие любую возможность прерывания потока информации средства ОБЩЕНИЯ. Будьте начеку, держитесь курса событий, и удача улыбнётся вам в поисках утраченного времени и партнёра по этим поискам. Последние годы единичные существа нашего биологического вида всё чаще испытывают потребность в стабильности и того, и другого феномена, нуждаются в единственном (единственной) и неповторимого (неповторимой), способной терпеть все эти перипетии блуждания по лабиринту. Лабиринту собственного сознания, влекущему в центр паутины. Ещё одна шутка сезона: глобальная сеть навеяла мысль о едином автономном сознании, заключённом в «самый центр» её, но что может быть ДЕцентрализованней современной электронной сети. Поиски отстранены на третий план, стелющийся воль линии горизонта, достаточно удалённой от индивидуума, наблюдающего МИР, что бы быть доступной. Его пониманию, в первую очередь. Индивидуум с сети способен обрести лишь то, что вихляет и лебезит перед его глазами, копнувши вглубь, неизбежно подкатывается к мысли о необходимости встречи в реальности, его шанс удваиваются и даже утраиваются, после успешной встречи. Взаимно успешная – даёт повод утверждать вполне себе мотивированной о привязанности, дружбе, любви, и много ещё о чём, манифестируемом, демонстрируемом, культивируемом, словом – значительном.

Аменхотеп в гиперповести Хармса непрерывно рассуждает сам с собой, что бы казаться живым – он действительно показался живым прочим персонажам гиперповести, что позволило ему беспрепятственно вступать в диалог с ними, окружившими его рассыпчатым вниманием, осыпавшими его репликами, как песком. Ионеско уничтожал своих персонажей по мере того, как они теряли способность к коммуникации, переставали адекватно реагировать на речь, воспроизводя то, что по единогласному заключению авторитетных специалистов названо ёмко и однозначно: «бред». После учреждения государственного института психиатрии (прецедент к несчастью случился слишком давно, что бы его можно было бы так легко упразднить, к новейшие технологии) человечество хлебнуло горюшка сполна – углядев в каждом третьем ближнем своём психопата с различной степенью социальной опасности. Чаадаев и Володарский, Гоген и Тцара… Что за зло они сотворили? И что сотворил Н.К.С., что его лицо было изувечено будто выстрелом из дробовика с расстояния двух шагов?

Коммуникация… он знал, каким образом можно её не терять, сохранить, зарезервировать, защитить. Замкнуть в безопасном пространстве. Криогенный период истёк, коммуникация выскользнула наружу, хлестнула его по щиколоткам, подобралась к колену и так до самого гола, и так – выше роста его, до тех пор, пока он не захлебнулся, точнее – начал захлёбываться, и в тот самый момент ему протянули руку, и вышвырнули одним рывком из трясины, на поверхность, на краешек твёрдой почвы – там, где не грозит поглощение информацией личности человеческой, куда более ценной, чем гигабайты жёсткого диска, но всё же.. ни во что не поставленную теми, кем он был истреблён второй раз. Первым обошёлся ему сломанным ребром и ключицей. Ситуация, схожая с моей, но ему, более выносливому и сильному, особенно везло на увечья, несерьёзные, в большинстве своём, но болезненные. Как и всех почитателей Елены Гуро, Крученых, Гнедова, Алексея Туфанова, Введенского, Геннадия Айги, Алексея Федулова, Ры Никоновой, Кузьмы Рябинова и Егора Летова его ждала фонетическая и лексическая конфронтация с мастаками кастрировать речь, удалять атавизмы языка хирургическим вмешательством. Ему не о чём было выпить! С теми, кто «говорит», но нивелирует, если не уничтожает собственную речь непродающимися перекодировке культурными знаками. Символами своего времени, принадлежащего кому угодно, кроме нас. Так мы и оставались, замкнутыми, поглощёнными письмом, нервными, психопатическими письменами, ценимых нами пуще хлеба насущного.

Вчера я принял решение – поминать друга своего книгами. Среди документации, оставшейся после него, а писал он немного, иногда злоупотребляя лапидарным стихосложением, мной найден небольшой список литературы, который он составлял каждый месяц - какие книги следует купить, и какие – прочесть немедля, они, наименования книг, были обведены красными чернилами, и внушали одну и ту же мысль: как и я, он знал, сколько времени ему отведено, и терять нельзя ни минуты, но – как редко удаются находки и каковы по частоте и качеству своему – потери! За неделю до смерти он зашёл к нам в гости, что бы щегольски похвастаться своей главной находкой сезона: он расплатился с долгами, спустя полтора года, как взял кредит. Наверное, это было очень правильно, если бы он обратил внимание, как время его начало яростно, натисками и с остервенелым топотом сжиматься, хронологическая энтропия, захватившая его в СВОЁ кольцо из нашего, но жить уже было не страшно, он единожды погрелся у костерка житейского благополучия, а это не повод возвращаться в сырую промозглую ночь. Вот только костерок возьми, да и ослепи его искрами, посыпавшимися после ворошения кочергой, или обычной веткой, он считал, что внешний замкнутый круг чем то шире, чем то богаче, чем то цветастее, а выбор в данной ситуации происходит подобно сравнительному анализу Филонова и Модильяни: предпочитающий первое может быть слеп, в затянутый бельмом зрачок въелась ожесточённая бешенная палитра, протокраснота, первичный цвет, заставляющий сердца биться учащённее, а разум – слегка воспламеняться, что бы гореть всю оставшуюся жизнь, и без того сокращающуюся с большей скоростью, чем мы рассчитывали. Предпочитающие второго, как правило, с трудом запоминают колорит, цветовую гамму, названия картин, и многие другие нюансы; специалист в лёгком оцепенении может припомнить, что особенностью Модильяни был ровный, но всё же небрежный, грубоватый мазок, нетерпение к полутону и смешиванию оттенков. Потому лица у него преимущественно – бежевые на солнечном свету, и мягко зеленоватые в комнатном электрическом освещении. Каждый характер, каждая личность и каждый субъект современной цивилизации выбирает то, что ему импонирует, выбор более, чем предостаточен, целых два наименования, в былое время нам не предложили бы ни того, ни другого. Брать, потребить захваченное было необходимым злом, простительным для умеренного человека, тем более, что другие ждали своего часа куда дольше, чем к двадцати пяти годам, что внушило им безудержную алчность, некоторые к этому времени успевали получать больше, чем смогли потребить, и потому – пресытились, и разочаровались, зачем, как, почём? История справок не даёт, она их только производит, классифицирует и складирует. На большее она не способна. И время наше столь же импотентно, и бесплодно одновременно, ибо – бесполо, не сможет НИКОГДА породить универсальных заменителей ЛИЧНОСТИ, разве что подобия их, ущербные и бестолковые, истинные отпрыски ада симуляции и общества потребления - ни-что-же-ства. Возможно, именно они обладают большей жизнеспособностью, коэффициентом выживаемости, иммунитетом к невзгодам технократической цивилизации (безработицы, например), чем… кто? Я знал, что человечество вымрет, уступив место иному биологическому виду. Но не знаю до сих пор, какую скорость (в «человекочасах») разовьёт процесс исчезновения. Из рода человеческого я уже выписал сотни и тысячи, сотни тысяч к двадцати трём годам. Скоро будет ещё больше. Тех, кто вычёркивает НАС.

Письмо на Яндекс, 27 мая 2006 года: «На Тульской нашёл таки Гердера, будешь мимо проезжать, заходи, там больше экземпляров по 220 не осталось, 1972 год издания»…
Опыт мизантропического пиршества духа разума.

Ежедневно читаю литературную критику, которая с назойливостью воспитательниц детсада для умственно неполноценных сталкивает лбами барашков-писарей, скрипторов по долгу службы на том, или ином литературном поприще: модернистов с ними же, да с прификсом «пост», символистов с футуристами, опоязовцев с лефовцами, кого угодно, в любых комбинациях. То и дело встревают словечки вроде «саспенс», которые проще было бы перевести на русский язык, что бы не нагнетать ситуации, вся проблематика современной критики вращается около лексических средств, даже не стилистики, потому как «обладатель языка», литератор, оказался подчинён тем же «речам», которые он с такой ретивостью «освобождал» от диктата норм и правил употребления. Чувственности в текстах как не бывало, остался лишь один противный душок, выдержанности и априорного расчёта, как не позавидуешь Плотину, жившему за века до типографских и редакционных локальных тоталитаризмов на практике, и потому право имевший не перечитывать свои сочинения. А перечитывать современному литератору приходится чуть ли не ежегодно, вверенная обязанность, которую наложила критика, столетняя епитимья со времён Флобера, страстного почитателя перекраивать и перешивать старые полотнища.

А вот теперь опять о чувственности: вы когда-нибудь пробовали завершить искреннее (не литературное, частное, интимное) любовное или дружеское письмо, а затем раз этак пятнадцать его переписать, в конечном итоге изменив в нём ВСЁ, кроме адреса отправителя и адресата. Я совершенно уверен, что на третьей копии и на четвёртой попытке модификации текста вы грубо матернётесь и плюнете на эти грамматические упражнения – у вас не выйдет той невыразимой искренности, содержащейся в тексте с элементарной структурой и примитивным семантическим содержанием. Не потому, что не хватит текстуального мастерства, и не потому, что за часы напряженной обработки материала «вылетят пробки», выгорит пламень вдохновения, который так не легко поддержать даже алкоголем, не потому, что к третьему варианту письма усталость возьмёт своё причитающееся, и мысль перестанет с такой же стремительной безудержностью подсказывать, по каким клавишам ударять пальцам. Нет, просто текст окажется мёртвым, вы сами его задушите, и не заметите, что первоначальный замысел, или – умысел (как заведено в литературной маргиналии) исчез под обвалом верно поставленных запятых, исправлений, взаимозаменяемых синонимов, удачно, но с упрямой натяжкой подобранных метафор, деталей семантической текстовой структуры, оставшейся руинами неподалёку от не пригодного, но всё равно – заложенного фундамента НОВОГО. А кому оно понадобиться, нагромождение цементных блоков, или гранитный постамент без памятника, украсившего твой текст, а, Флобер?

Чувства начинают нуждаться в письме, только в случае отсутствия иных средств коммуникации? Деловитый и упоённый эфиром (теле- и радио- ) пастор Маклюен об этом не сказал ровным счётом ничего. А ведь это – тот же самый фундамент конфронтации определённых социальных категорий и СМИ, на которых взбешённый безбожие обществ изобилия ополчился: тем, кто способен проецировать свои желания и потребности без указания и воспроизведения оных в СМИ, не нуждается ни в телерекламе, ни в телевизионных сериалах, и даже в информационных программах. Таковых мало, но они никогда не дают самим себе повода вознегодовать на энтропию общественного мышления под воздействием СМИ. И контактируют они, заметьте, только в своём герметичном кругу, замкнутых пространствах, непроницаемых для универсума «постороннего»: те, кто может дестабилизировать их эмпирику, затронуть их чувственность, такими чудовищными усилиями сохранённую в нашу трагикомическую эпоху от тратящих на хуету хует бесценные крохи времени земного потребителей.

Подобная замкнутость вызывает недоумение и недоверие, сродни тому, как эмпирик не особо доверяет солипсисту, пусть и допуская возможность такового на практике: «Хорошо, а что вы существуете. Нам теперь есть, что отрицать. И отрицаем так, что никто не останется не в обиде, ничто не забыто, никто не забыт». Мы научились ничего не забывать, мы знаем, что рано или поздно на поверхность коллективной, принадлежащей более, чем одному единственному автору, творчески выраженная ненависть. Силлогизмом это утверждение не особо страдает: мизантропия оказалась весьма удобным инструментом, средством удовлетворения первобытного инстинкта отрицания своей сущности, который может стать одним из немногих отличных имманентных свойств человеческого от природного, животного. Только человеческое мышление способно на отрицание самоё себя, чувствуя свою персональную отчуждённость, неся своё одиночество, замкнутость в индивидуальном, сквозь густые, непроницаемые массы, толпы, столь уместно сравниваемые со стадами? Где их «пастырь добрый»? Да, он неминуемо обретается, но паства не имеет склонности обращаться в первобытный универсум «стада», что бы там не утверждали варраксоиды, отчуждённость и отрицание «породы» коллективизма только медлит, таиться в сознании, стыдясь явиться в практическом воплощении. Кто из вас никогда не хотел никого убить? О, я преклоняюсь пред тобой, ответивший утвердительно, ибо ты пересилил самоё человеческое, но если ты солгал – трижды ты проклят и предан забвению.

А солгать-то оказалось гораздо проще, чем нести в себе шифр отрицания человеческого, да ещё владея средствами перекодировки, и всё же – пыльный уголок памяти за весь срок существования ни разу не обратил на себя внимания. Внимание подавляется, внимание рассевается на посторонние предметы, в то время как ненависть так и полыхает в отведённой ей резервации, не найдя должного применения, гноиться, издаёт зловоние, разъедает смесью кислот сознание. Скрытые мизантропы всегда отшучиваются или бестактно отмалчиваются в ответ на вопрос, что же их так угнетает, они не научатся, в наши-то века культурной традиции, радоваться мироощущению, рационально-логически и чувственно связанного с ненавистью. Как? Психология хором и в диссонансе лепечет на все лады: радость суть экспрессивно позитивное чувство, оно невозможно в одной цепи с негативными, положительное число в сумме с отрицательным… да, результат сложения может быть как и положительным, так и отрицательным, и начальные самостоятельные величины должны быть заданны самим человеком, впрочем, всё выше сказанное не более чем эмпирический формализм, к которому привыкла психология, но никак не могут адаптироваться литераторы. Они, конечно, заметили, что одни чувства способны поглощать другие, причём с особой жадностью, потому так полюбилась метафора «арены страстей», борющихся друг с другом. Победителем выйдет только тот, кто способен с большей эффективностью манипулировать своей чувственностью, и, ебёна в рот, я уже не припомню, когда я последний раз помечал на полях книги реплику персонажа, свидетельствоющая о его владении собой, своим сознанием, своими чувствами. При этом мне необходим абсолютно достоверный персонаж, а не карикатура на архетип Вселенского Зла, зачастившие на страницы фантастической литературы.

Научная и прочие разновидности фантастики не считаются мной, как и многими другими литераторами, жанрами Человека: вы никогда не замечали, что вопрос отчуждения индивидуума от масс большинство фантастов решает с радикализмом Библии, исламских фундаменталистов и Гитлера – «неверным – смерть!». Неверным идее исчезновения как такового, его альтернативному варианту, более совершенному, более развитому во многих отношениях, избавлённого от дуализма животной и человеческой природы. Возникает ряд курьезов – вроде плоти бога живого, совершенная материя, не подверженная тлену и разложению, не участвующая в молекулярных процессах кругооборота веществ, неуязвимая для внешних раздражителей. Столетия назад человек и заподозрить не мог, что его мышление будет способно к таким перспективам. Он не заподозрил таких ЖЕЛАНИЙ, позднее ставших роковыми для многих национальностей НЕ УСПЕВШИХ изобрести свою собственную доктрину первенства в совершенстве. А заодно и доказать силовыми приёмами, что способны подняться на ступень эволюции выше по трупам «подлежащих». В этом отношении богоизбранный народ, богодуховенные семиты пострадали более всего, ибо символика избранности породила зависть всех прочих народностей, внезапно открывших для себя избранность за счёт другого, то есть истребление всех возможных конкурентов на первенство.

И эта теория мне весьма симпатична.

Она безнравственна, но слишком уж целеустремленна в будущее, потому как человечество в ближайшие десятилетия финального цикла Истории исчезнет. Биологический вид оставит за собой было наименования для простоты классификации, покуда не будет изобретён более совершенный научный диалект, чем классическая латынь, но будет ли это homo sapiens faber? Нет. Он УЖЕ не существует, каковым якобы обязан быть изначально. Что с того, что это существо, как и его пращуры имеет природную потребность питаться, совокупляться и воспроизводить потомство? С развитием пищевой промышленности в ХХ веке стало возможным утверждать, что питание и продукт, пригодный в пищу, модифицировался сознанием человека: кто из вас представляет «пищу», «еду» в образе только что откромсанного окорока от туши? Представление «еды» -
- Гамбургер и стакан газировки.
- Пирог с яблоками (фабричного производства, а не домашняя выпечка)
- Мясное блюдо на тарелке (а на чём оно ещё может быть, если не в кухонной утвари).
- Хлебобулочное изделие из супермаркета.
В данном перечне определяющая акциденция должна быть к словам, обозначающим способ производства, индустриальный, широкомасштабный, иного и быть не может в современном обществе, иной способ – редукция к примитивной культуре, и большущий грешок (впрочем, для аборигенов Полинезии или Латинской Америки простительный) перед цивилизацией, человеческой эволюцией. Далее по перечню, коротко: Эталон сексуально объекта меняется каждое десятилетие вот уже несколько веков подряд. Возникли забавнейшие феномены, вроде «секс-индустрия», производящая средства удовлетворения и автоудовлетворения, стимуляторы чувственности и инстинктов, в которых современный человек, оставшийся без присмотра блюстителям нравственных императивов, неминуемо путается и впадает в глупые ситуации. Соитие, совокупление как физиологический процесс претерпело поражение в правах как таинство – секс более не есть совокупление пары, в брачный альков сунули свои длинные носы и немытые лапищи церковь, государственность, индустрия развлечений, правозащитники и прокуроры. Они совершали налёты на интимную резервацию давно, но только в наши дни они категорично диктуют, КАК совокупиться наилучшим образом (удобным для их объективов оптических прицелов), как вести себя с партнёром по половым взаимоотношениям. Возражения не терпятся, Общество Спектакля обязано руководиться соображениями фотогеничности, динамики визуального образа, демонстративности. В результате сфера интимных отношений преобразилась во всём – в т.ч. «технике» таких «посредственных» жестов как поцелуй, рукопожатие (не дружеское, а более нежное и наделённое целой гаммой взаимных ощущений). Как если бы хищники начали скалиться и взъерошивать холку при содействии опытных стилистов, и только для фотокорреспондентов, только того и ждущих от них – человечество занялось сексом, снабдив этот физиологический процесс ритуальными условностями, переходящими все пределы фетишизма и благоразумия. И последнее в очереди – рождение, с последующим воспитанием (о, лучше бы последствий не было вообще!). Воспроизведение полноценного члена Общества Спектакля, человека цивилизованного невозможно без содействия профессионалов. Самка, воспроизводя детёныша, отныне обязана появлению потомства в большей степени профессиональному врачу, чем, собственно – себе самой и самцу. Что такое мать? Цивилизация отвечает на этот вопрос более чем уклончиво, если не сказать искренней: резервуар для эмбриона, последующий источник доходов. Воспроизведение потомства – всё равно что добровольное отягощение себя паразитами, невежественные дамы начала прошлого века по подобным мотивом заводили себе в брюшке солитёра в целях похудания. Нравственного аспект в данный момент касаться не будем, он мало заинтересует читателя, и уж тем более – автора. Рассмотрим подробнее только прагматическую сторону решённой проблемы демографии: социум, в лицах компетентных сотрудников государственных структур (здравоохранение, законодательство, образование – три кита, на которых все пытаются устоять) становиться БОЛЕЕ ответственным за ЧУЖОЕ потомство, чем родители. Родители потому теряют склонность быть ответственными за собственное обожаемое (или так себе) чадо – да и проявление любви и опеки над детьми всё чаще рассматривается как несколько постыдный атавизм, раз существует, опять таки – ИНДУСТРИЯ обеспечения потомства всем необходимым. Блять! Когда я читал сборник статей «Гендерная теория ХХ века», не мог удержаться от мысли, что радикальные феминистки выпускают наружу зверьё, с которым сами затем безуспешно борются, чёрные ящички Пандоры, но штуке в руки каждой. Да, они выдали женщине индульгенции, сообщивши большее число возможных к реализации функций чем «переносчика эмбриона» (и это словосочетание выдумал не я, а, кто бы вы подумали – Анжела Дэвис!), но как то не уразумели, что для тотального расширения качеств необходимо уничтожить целых комплекс инфраструктур государственности, расчистить места не только от противоположного пола (которые все – козлы и ку-клукс-клановцы, та же Дэвис), но и от типичных для женщины государственных должностей. Раз уж эмансипировать – то от всей цивилизации разом, положив конец взаимной эксплуатации всех возможных социальных категорий на взаимоотношениях полов и, как следствие – воспроизведения потомства. Do it yourself – без искусственного оплодтворения, в первую очередь, во вторую – без современных комфортных условия зачатия, без современного рациона питания для беременных (специальная диета, вычитывается из любого (!) журнала с рубрикой ваш вопрос – наш ответ»), без кормления новорождённого фабрикатами, без памперсов (пью и снова писаюсь». Не можете? Следовательно – что то в вас неладно с человеческим, как и с животным. Следуем дальше.

Во всём перечисленном одна группа (чаще всего – социальный класс), усматривает естественный процесс эволюции, другая – эсхатологию, симптомы завершения истории, а с нею – уничтожение Мира, третьи не придают сему ни малейшего анимания, продолжая наслаждаться жизнью: «когда вы станете такими же богатыми, как я, вам тоже будет плевать на политику!». Я искренне радуюсь каждой пролитой на войне крови, пусть даже самым подлым, бесчестным способом: ведь это – человеческое, мы сами до этого додумались, ни одно животное не обладает мотивацией геноцида, широкомасштабного уничтожения оптом и в розницу себе подобных. В чём дело? В том, что человечество не может, не по недостатку желаний, стать единым целым, потому как слившись в братстве на основании «всепрощения и попущения», оно перестанет быть человечеством, отличным от всех прочих биологическим видом. Пожирающий своего детёныша хищник побуждаем к этому поступку НЕОБХОДИМОСТЬЮ, которой не выбирал. Человек – выбирает, его мышление аккумулирует такой потенциал воли, что при должной инициативности он способен обойтись и без той самой необходимости (впопыхах каламбурит беспощадно). Технический прогресс, норовящий выйти из повиновения, и часто – подымающий восстания против ВОЛИ человеческой только и убеждает, что зачат автономной ветвью человечества, устремлённой к преодолению человеческого имманентного. Западная цивилизация, расстающаяся с человеческим под громовые фанфары, аплодисменты, всполохи фейерверков, с благоволения мыслящей части своего беспрестанно сменяемого контингента – философов в первых рядах партера на этом глобальном капустнике, постановки наиболее выгодных сторон ЗРЕЛИЩА, убеждающего зрителей в ЕСТЕСТВЕННО бесчеловечном методе бытия, организации всего сущего, даже тех элементов, остающихся трансцендентными человеческому субъекту. Церковь с перепугу пошла на многочисленные уступки обновлённой неслыханными новациями паствы, религия секуляризовалась против собственных возможностей контроля за мышлением, католицизм пошёл рука об руку с фашизмом, православие – с черносотенством, ислам – с терроризмом, согласных во всём с друг другом, не ставящих ни во что человеческое, обязанное выполнять присущие ему с рождения функции. Геноцид – нет, не предписывали, это у вас с эпохи полового созревания началось, когда вам кто-то отказал во взаимности. Тоталитаризм - не органичен, он вашими же руками выстроен, пусть и родились вы – в концлагере. Сменены условия обитания, сменился рацион и КАЧЕСТВО взаимоотношений с противоположным полом – глянь, а вы уже совсем другое существо, вовсе не схожее с тем недавним «отклонением от нормы», которые у каждой нации и каждой государственности свои, и что, если в конечном итоге вы будете разорваны пополам МИРОМ, одна часть которого будет непоколебимо убеждена в вашей человеческой сущности, другая с той же невозмутимостью даст вам полноправный статус не_человека.

Но это ещё не финал, и не начало финала, но может быть эпилог начальной фазы. Априорная необходимость существовать между животным и идеалом (бога мы упразднили, нам не нравиться этот термин), создала замечательные условия ЭКСПЕРИМЕНТА – и мне чрезвычайно импонирует это состояние. Не нравится мне лишь перерабатываемый результат, слишком долго моделируемый методом проб и ошибок, и, в конечном итоге – не стоящий затраченных усилий. То, что наименовано homo sapiens faber, оказывается ниже всякой объективной критики, и совесть гуманистов должна полыхать ровным сизым пламенем, от одного сознания – армия Штатов вторглась в Иран, как и попроситься без санкций в Сирию, в Пакистан, в Россию, в Сибирь, где различая между представителями ОДНОГО человеческого вида разительны с первых же беглых взглядов. Ну, да, стрелять в европейца и стрелять в азиата разница охуительная, весь европейский, и шире – западный гуманизм истек на этом суждении, после семидесятилетней угрозы экспансии советских кхмеров. Устремлённые надежды на гуманистическую традицию провалились с треском после Освенцима, Бугенвальда и Треблинки, и по сей день ОБЯЗАНЫ своим провалам беспрестанно искажаемому лику человеческому, то реставрируемого в первобытной простоте, то усложняемому сотнями формальных деталей, культурным слоем, покрывшем многих как штукатурка и едкие румяна. Но – радуйтесь тому, обожайте же их, когда они в самое ближайшее время оставят вас в гордом одиночестве (не подразумевающим покоя) – вы останетесь одни наедине со своею человечностью, никому не нужные рудименты общественного организма. Когда вас будут ампутировать, отсекать от общего тела насильственным образом – радуйтесь, ликуйте, спойте любимую песенку, и не лебединую, но жизнерадостную што песдец, через столетия вас будут изучать пристально и скрупулёзно специалисты антропологи, как единственный и неповторимый экземпляр представителя рода человеческого (ибо выживет биологический вид, но при современной нам устремлённости в будущее ни единая тварь не сохранит особенностей мышления человека, а не того, чем будет ОНО называться в ближайшие десятилетия).

Имманентные свойства результата эксперимента не достойны перечисления, да и никто, из обладающих разумом объективным (где это я повстречал таких?), в перечислении не нуждается – мы все знаем эти свойства, некоторые их стараются, из кожи вон, их стыдится, с трудом смирившись с их существованием на правах элементов мышления, другие же предпочитают утрировать и идеализировать их. Мне не нравится обе эти потребности в ПЕРЕОСМЫСЛЕНИИ. Единственный способ повлиять на происходящие в пределах всей ноосферы процессы – начать планомерное и бескомпромиссное уничтожение человеческого рода, минуя стадию Власти и Контроля, потому как все тоталитарные режимы, вплоть до тех, называемых по каким-то особым причинам – мизантропическими, шли на компромисс с человеческой природой. Я предпочёл бы пресекалось не само преступление против государственности, но возможность подобного – раз уж человек ощущает всеми фибрами бездушия, что за совершённый поступок, сказанное слово и выраженную жестом мысль его ждёт кара, и нелёгкая, и всё же продолжает протестовать – этот человек суть автономная ЦЕННОСТЬ, Не важно, что его в любом случае уничтожат. Автоаннигиляция таким методом наиболее эффектна, и отвечает всем моим эстетическим критериям, не говоря уже о миросозерцании и мироощущении. Я благодарен всем тем существам, которые гибли за идеи, искренне считая себя людьми. Но их, по сугубо частным причинам и следствиям, за таковых не считали, в противном случае не стали бы их с такой ревностью и пылом уничтожать.

Неуютный мир – пока вы отрицаете чьё либо право на существование, вы – не человек. До тех пор, пока кто-нибудь, единственный в своё роде - отказывает вам - вы не человек. И я тоже. И он, она, они, любые местоимения, любые имена собственные. Не признавать? Для себя - можно, в этом каждый из нас мгновенно обращается в радикального нигилиста. Для иного - ни в коем случае. Он ведь тоже - становиться нигилистом, едва заходит речь о его субъективных суждениях, а в наши времена быть им так же просто и непринуждённо, как жертвой телерекламы. Человечно? Да! Апория и конфликт уже вошли в привычку и вкусы человечества, мы даже испытываем дискомфорт, когда их нет вовсе. Не отказывали же в человечности неверным исламисты, отрицая право на бытие неверных. «Метафизический враг» чаще всего оказывается человеческим существом. Уничтожить подобного – вдвойне приятнее, всё равно, что не написать чью-нибудь святыню с заглавной буквы, скажем: литература. И поделом. Бог так или иначе оказывается с надлежащей по статусу культурного кода (и не более) прописной буквы, заглавная встревает лишь в начале предложений и фраз. Это – очень человечно. И неуютно. Для человека, чья культурная среда старательно исправила его помарки и опечатки. А всё потому, что право на существование всё чаще становиться субъектом графических форм – нет записи в паспорте, нет записи в документах и архивах – нет и человека. Исчезновение языка, дисфункция устной и письменной речи, таким образом, становиться мотивом исчезновения индивидуума. Очень мило, не правда ли?

Массовое распространение знания и его выражения ведет к изнашиванию слов и фраз. В хаосе образованности можно сказать все, но так, что, собственно говоря, ничего не имеется в виду. Неопределенность смысла слов, более того, даже отказ от отвлеченности, которая только и соединяет дух с духом, делает существенное понимание невозможным. Когда внимание к подлинному содержанию утрачено, в конце концов сознательно обращаются к языку как языку, и он становится предметом намерения. Если я смотрю на местность через стекло и это стекло становится мутным, то я все еще вижу, но если я вставляю стекло в глаз, я не вижу больше ничего. Сегодня избегают воспринимать через язык бытие, более того, бытие подменяется языком. Считая, что бытие "изначально", избегают всех привычных слов, прежде всего высоких слов, которые имели и могли иметь содержание. Непривычное слово и непривычное расположение слов должны симулировать изначальную истину, способность быть новым в словах, глубину. Дух как будто пребывает в новых наименованиях. На мгновение поразительное свойство языка приковывает внимание, но вскоре и оно теряет значение или оказывается личиной. Сведение к языку кажется судорожным усилием найти в хаосе образования форму. Таким образом, сегодня проявление образованности, которая заменяет действительность, либо расплывчатые высказывания любыми словами, либо разговорчивость становятся манерой речи. Центральное значение языка для человеческого бытия стало вследствие искажения направленности внимания фантомом. (Карл Ясперс «Духовная ситуация времени»).

Сто восемьдесят страниц прозы Веркора: посвящено человечеству, судя по всему, автора умиляющего – эти забавные существа нарекли все рассмотренные и изученные подробно организмы, отделив их сферу от своей, но позабыли дать чёткую дефиницию самоё себе. А стоит ли? Я, честное слово, отказался бы от чётких определений, ведь дать дополнить значение слова «человек», значит вычеркнуть многих и многих, миллиарды существ, не отвечающих критериям ответственной комиссии – хотя бы одно отклонение от нормы вычеркивает меня, и, с другой стороны, нивелирует мою потребность уничтожить того, кто благодаря казуистике классификаторов угодил в категорию «человечества». Что с того, что я убил «нелюдь», оставаясь то ли причастным к избранным, то ли аналогичным безродным, отколотым от племени существом? А ведь Веркор в своём романе предложил только несколько типичных для своего времени вариаций определения, и что, если ни одно из них не будет адекватно МОЕЙ ЭПОХИ? Вопросы, вопросы, вопросы…

Я знаю ответ. Но не хотел отвечать, мне симпатичны чувства недоумения, вызванные непродолжительным, или вечным молчанием. Так оно вернее.

Порождённые сном разума чудовища растворены в яви. А что порождается в бодрствование?

Единственный вопрос, на который я не могу отвечать.
На связи Шумелка лучших образцов!

шоб Нойзер не пил, так этож миру пиздец
скорей придет ))) (с) Лек
.


Давненько кое-кто не вкушал горечи. В комнате духотища, окно закупорено сургучом, а я грею руки трубкой, 25 градусов в тени от настольной лампы. Вопрос на засыпку, и скоро они посыпятся как из митральезы: яростная картечь вопросов. Первый и последний, потому как контрольный – отчего, отчего на душе мне так светло в три часа ночи оголтело орать в компании (слишком схожей с компартией в лучшие годы, кружок революционеров по возрасту) «Интернационал» и «Марсельезу» (не оригинал, разумеется, перевод неизвестного поэта 1889 года), начитывать рэпом «9 октября» Аркадия Коца, молотя по столу ручонками, перекрикивать эстафетой куплетов «Страшитесь, палачи!...», так же принадлежащее неизвестному автору, публикация 1905 года, о, коллективная память, на столетия превосходящая наш суммарный возраст, как мы пронзительно рявкали в пустоту на мотив «Найтфолла» Блайнд Гуардиановского, бо оригинальной мелодии никто не слыхал –

За днём нескончаемым ночь полусонно
Надела свой звёздный венец
К нам в окна глядит, говорит изумлённо:
- Когда же работе конец?
Конца ей не видно. В густые колонны
Мы строим угрюмый свинец.

Мы света не видим, мы с детства – калеки,
Мы отданы в плен одному
Мы – пленники голода. Голод навеки
Швырнул нас в глухую тюрьму
И если поднимем усталые веки
Мы встретим кругом – полутьму.

Мы чахлы и бледны, и пылью свинцовой
Как ядом отравлены мы
И сгинув в тюрьме, возрождаемся снова
Нас сотни, нас тысячи, тьмы –
И мы в миллионы крылатое слово
Бросаем из нашей тюрьмы:

И слово зажжёт миллионы усталых,
Но рвущихся к воле сердец
И здесь, на развалинах стен обветшалых,
Воздвигнем роскошный дворец
Под сенью знамён ослепительно алых
Да здравствует враг наш – свинец!


…Пуля-дура, учи меня жить
Атеист, научи меня верить
… С тех пор прошло пять лет, а пластинка не сменилась, разнообразясь разве что Czerwony sztandart и «Песней пролетариев» Богданова, ах да, она регулярно заливалась вермутом, красным полусладким, водкой, «отвёртками» и вообще – чем то фруктовым, и издавала, помимо наших диссонансных воплей жутковатый фидбэк. Позднее он будет наречён «нойзом», и воспроизведён в многочисленных постингах, сабжах, публикациях в жанре «сетература». Многим он столь полюбился, что эти многие соглашались не слышать, фильтровать шумливые семантические коды, складывающиеся в нечто вроде:

Погибшие братья, вам – вечный покой,
Убийцам – навеки проклятье!
Погибли вы смело в борьбе роковой
За нашу свободу и счастье…
(«Жертвам царизма», автор неизвестен. Публикуемо по сборнику «Пролетарские поэты», датировано 1905 годом)

И вышесказанного вы и сами сможете сделать выводы: протри пластинку обыкновенным медицинским спиртом, и слушатели перестанут различать уникальную тональность и ритмику, за ввергающим в произвольные конвульсии омерзения рёвом марксистских лозунгов пополам с актуальным как никогда “Die Rossen Kommen!”, имеющих свойство непроизвольной модификации в «Зиг Хайль!» и «Слава России!». Друзья мои, оставшиеся далеко позади, ибо вы ныряли в автономное плаванье по житейским морям, уже без нарукавных повязок и нашивок с орудиями труда. Где ваша бескомпромиссная серпастость-молоткастость, когда вы так и не нашли баланса между молодой дерзостью и зверской запойностью? Молчите? Сказать нечего, вот и молчи, говно!

Нет, доктрин излагать не хочется. Да и вообще нечего излагать – всё равно что изолгаться. Изгаляться. Чёрт, а ведь забавные цепочки получаются, придётся продолжить, пока не выгорает запал. Трубка погасла – ещё один аргумент в пользу континуума, так что наведём объективы, следует не пропустить некоторые немаловажные нюансы. Несколько часов назад из под пальцев моего друга были высечены искры, и выжгли афоризм давности седой: «творчество не должно быть зависимо от алкоголя». А оно и так независимо, парирую я, и кажется, интонации в тот моменты были вовсе не убедительны, если не сказать сильней. Если искусству в единичной ипостаси можно было хранить супружескую (и патологическую в своей назойливости) верность, то литературе – никогда; не успевши ей изменить, окажешься рогат сам, и будешь цепляться за люстры, за вешалки и прочие посторонние предметы, а виновником тому будет не иначе как алкоголь, ибо они, письмо художественное (сцуканах) и алкоголь одного поля ягодки, и балуются инцестуальным сексом, оставаясь в блаженном неведении о греховности своих страстей. Забавно, да? Раскодирую: хорошая литература опьяняет словом. Она пропитывает мозг, овевает мышление своими ароматными парами, щекочет чувственность, мотивирует твоё поведение, дорогой читатель, подпавший под её чары, ты обречён кокетничать и скандалить с нею, иначе она тебя покинет, увлёкши за собой квартет муз письменной культуры, твои желания, твои творческие замыслы, твою необузданную похоть к недостаточным и неудовлетворённым впечатлениям. И только. Алкоголь внушает твоему мышлению новые методы контроля и управления реальностью, вероятно, дающие больший эффект, чем прагматическая трезвость, он существует то как стимул к целеустремлённому, центробежному (бывало) движению, то как подавляющий твою излишнюю в некоторых ситуациях страстность, моделирует твоё сознание, не вступая в конфликт со всеми прочими элементами, внутренними и внешними, близкими и посторонними. Я испытал и изведал обе сферы, обе вариации этих феноменов. Мне остаётся их совместить в должной пропорции, что бы не случалось передозировок ни тем, ни другим. Это – искусство бытия, а не то, что вы подумали, не бисексуальные беспорядочные соития, плодом которых вы подразумеваете подобные тексты. Но в данный момент я уже трезв, проспался спустя три четверти литра «Ватерлоо». Всем рекомендую.

И попрошу заметить, что ни о каком страдании, насилии над самим собой, в чём Мережковский усматривал (дурак!) следствия дуализма мышления, парадоксальности человеческой природы не может быть и речи. Достоевский, которого принято расценивать как эталон страдальца за бинарность, мающегося меж граней добра и зла (?), попросту переборщил с дозировкой. Текст суть – бумажная водка, им можно круто повредить печень, почки и желудок, особенно, когда пишется в галопирующей спешке, да ещё и натощак. Мой вам совет, бывалого запойного писаря: не пишите натощак, разве что похмелившись афоризмом, раз уж с утра ногой в штанину не попадаете. И не пытайтесь перехитрить свой собственный организм, ожидая от него запуска резервных запасов топлива, на котором работает ваш (а чей же ещё) талант – пожалеете потом, обнаруживши, что за неделю исчерпали весь свой творческий потенциал, и уткнулись физиономией в канаву, полную лексического компоста, годного разве что грядки ЖиЖучные удобрять. Некоторые в этом преуспевают, в сельскохозяйственной сфере виртуальной деятельности, я бы пальцем показал, да незачем.

Опять, как в годы золотые
Три стёртых треплются шлеи
И вязнут спицы расписные
В расхлябанные колеи
<...>
И невозможное возможно,
Дорога долгая легка
Когда блеснёт в дали дорожной
Мгновенный взор из-под платка
Когда звенит тоскою осторожной
Глухая песня ямщика…
(А. Бл. 18 октября 1908 года)

…И всё такое. Следует заметить, ну, давайте, замечайте сами, не век же мне вам подсказывать, что большинство поэтов Серебряного века были сильными пейзажистами, умозрительной, «спекулятивной» поэзией если не брезговали, то, по крайней мере, пренебрегали, ибо нехуй париться с эзотерической символикой, если прямо перед тобой расстилается набитая дремучим этническим мистицизмом, степь, и бубенцы тянут версту за верстой один и тот же медитативный мотив, сон настиг там, где его не ждали, и как только поэзия выкарабкалась из блаженных салонов с щебечущими кокотками, после щепотки морфия обратившиеся сизыми голубками с пылающими очами суккубов, поэты принялись за рисование. Это у них недурно получалось, уж не дайте соврать. То, что Брюсов, Бальмонт и Гумилёв начинали с «чистого символизма» (нонсенс, кстати) – ни о чём не свидетельствует, весь этот узкий круг, страшно далёки от народа, был сущим художеством, изобразительность без примесей, воспроизведение объекта и его форм, но не Идеи объекта, ну, не давалась символистам мысль, и они не больно горевали по этому поводу. Они учились сами, друг у друга – впечатлениям и впечатлительности, как если бы не обладали этой способностью с рождения. Эту же практику распространяли и проповедовали. Первые всходы такового принципа ведения общественных хозяйств ужаснули самих символистов: записавшиеся в декаденты и модернисты ( в целом и частном) персонажи онтологических романов, поэм, поэз и новелл перестали различать бытие частного, реального по факту, и заведомо вымышленного. Пишем все биографию, а затем воплощаем её практически, что может быть проще. Блять, прописная истина, а ведь повторяюсь, им буду повторяться впредь – припоздал с рождением, угодил в эпоху пост-модерна, да ещё – в самый эпицентр, где ведётся многолетняя грызня за реализм, и против него. Я так думаю, мы победим. Потому что жест на нашей стороне. Модернисты сдали позиции, обратившись в персонажей литературной мифологии, и, ergo, их жест теперь не более чем мерцание скрывшегося в пыльном уголке фантома, мерещащегося в сумерках нам, эпигонам, внезапно учуявшим запашок свободы от текста, отныне подчинённого нам, и только нам. Мы крадём их идеи и средства, потому что – можем, а раз можем – имеем право, имеющий право да подтолкнёт падающего, и добьёт ногами. О! Вот это жест, достойный полотен современного авангарда! Это вам не театральное заламывание ручек бледных до хруста в локтях и запястьях, не те времена, когда надрывом выразительности крайней и бескрайней можно было как минимум, пощекотать, теперь же ходовым жестом считается взброшенная вперёд ладонью правая рука, и сквозь стиснутые в благородной ярости зубы с присвистом громогласное «ХАЙЛЬ!!». «Замечательно выходит» (с), стоит нам накинуть на физиономию маску свирепости, мы сразу становимся фотогеничны што пиздец, а уж когда позируем при тотемном орле-е-е…

Ну, хорошо. При чём тут алкоголь? Он в данной ситуации неизбежен. Бог, как известно, карает за многие грехи, Сатана не прощает только предательства, и мой временный отказ от алкоголя оказался тем самым предательством прописных истин, которые я только что выложил, как козырные карты на стол. Гордо, но бесстрастно, потому как нечем кичиться. Надо не смиряться с истинной, смирение вообще не есть сатанинская добродетель, но обращаться с ней, как с терпимым, ещё не приручённым, но очень коварным зверьём. Иначе она пожрёт собственного владельца. У меня была своя карманная истина – в том, что я именно таков, обернувшись иным – предал не только Своих, но и себя самого. Я лишь выполняю добросовестно то, что у меня лучше всего получается. Алкоголь мне доверяет. Я доверяю ему. Пока я жив – ни одна рюмка не будет вылита в раковину, ни одна бутылка не будет вышвырнута в окно до опорожнения. Это и есть счастье сознания, что ТАК И ДОЛЖНО БЫТЬ. Выдохнул напоследок, с клубами коньячного дымка с трубки: «Камраден! Ойне Ройе!!», и зачал новый акриловый сон.
Бёздегъ Поминки пост-модерниста. Тетраптих первый. В главных ролях (хронологический беспорядок):

Норд – антитоталитарист, фольклорный элемент

Лилька – аст_артистка, основоположница

Лек – пчеловод, властелин опилок

Рептиль – агент Смит, матричная честь и совесть


Часть Первая. «Из хроник полицейского государства».

Норд совсем отчаялся одолеть индивидуалистский бифштекс. Индивидуалистский – в традиционном смысле, то есть – неделимый. И Норду ничего не оставалось как вцепиться в него зубами, и рвать, и метать, покуда гарнир не поспеет восвояси. На кухню. Гарнир был фасолью, облитой чем-то очень знакомым, но вспомнить обливающее было сложнее, чем сюжет «Улисса», потому что его попросту было не отличить от прочих элементарных частиц, не говоря уже о жирах, белках и углеводах, так и кишевших под вилкою Норда. Пока белки, жиры и углеводы кишели, к столу рвущего и мечущего Норда явился метрдотель, явился и грянул, как гром среди ясного неба, и застал Норда врасплох. На бэйджике с Лого ресторации значилось «Годо», и физиономия у Годо была, мягко говоря, аховая – как у закоренелого ахтунга и щербатого «Фольксвагена». Годо с минуту наблюдал за борение Норда, после чего открыл капот, и начал бесстыже принюхиваться: а белки, жиры и углеводы продолжали кишеть, всё им нипочём, ни тоски, ни любви, ни жалости. Да, кстати, метродотель так же был похож на диктатора острова Борнеа, как и на Гераклита – он был настолько тёмен, что дождь проливался сквозь крышу из концентрированных туч, когда он хмурился. После внушительного вздоха и решительного выдоха метрдотель произнёс ничего не выражающим кроме цитаты Веркора голосом:
- В вашей тарелке блюдо, которого нет в меню.
Норд оглушительно хлопнул ресницами как входной дверью общественного сортира;
- То есть как это? Я же заказал обычный бифштекс? Так… ; ответил Норд и опять лязгнул ресницами, как рыцарь забралом.
Метрдотель зевнул и с зёвом протя
жённости пустыни Гоби повторил:
- В вашей тарелке блюдо, которого нет в меню.
Норду хотелось ещё раз стукнуть ресницами, но ему не позволили. Не успел он и сморгнуть, как перед ним на месте метрдотеля образовался повар ресторации.
- В вашей тарелке блюдо, которого нет в меню; только и смог, что буркнуть облачённый в хлопчатобумажный саван субъект с колпачком от фломастера на голове.
- Понимаете, - вступился Норд в свою проваливающуюся на ровном месте защиту – Я так спешил, что просто не сумел разобрать, что мне поднесли, я очень голоден, поэтому начал вкушать первое попавшееся, то, что принёс официант, и…
Норду не пришлось больше дребенькнуть ресницами: повара оттеснил Директор ресторации, да так ловко, что от повара один колпачок от фломастера остался. И колпачок закатился под какой-то сумбурно неприметный столик в углу, где его так и не нашли. Директор молвил так, что разлилось шампанское в радиусе трёхсот метров из закупоренных бутылок:
- В вашей тарелке блюдо, которого нет в меню.
- Видите ли, - вступился снова Норд, считая своё дело правым, - Я был весьма рассеян, ну, вы понимаете, столько часов в пути, сколько суеты на работе, я так проголодался, потому что там и моргнуть спокойно нельзя, такой напряжённый график, мне…
Но директор не внемлет слову Нордову, ибо исчез за…, а может – вообще из тварного мира, и место его занял милиционер. Кокарда на челе его так сияла, что Норд зажмурился, и даже чихнул, хотя в ресторации уже было сумрачно, потому как несмотря на позднее-вечерний час ламп не зажигали:
- В вашей тарелке блюдо, которого нет в меню.
- Товарищ лейтенант, - взмолился Норд, - прошу прощения, но я так устал, что не смог отличить даже то, что лежало у меня под носом, у меня вообще к вечеру ослабляется зрение, я начинаю путать буквы, и при этом, заметьте, я совершенно, ну ни капельки не выпил, я вообще не пью ни натощак, ни сытым…
Сияющая кокарда последний раз мелькнула искоркой в ночи и возник начальник ОВД, с Волосами Вероники на погонах. В этом момент Норду показалось, что он теряет сознание, хотя это просто на улице хулиганьё разбило последний работающий фонарь, луч которого был единственным источником света в покинутом всеми помещёнии. Изо тьмы раздался голос, произнесённый с характерным щелчком языка, будто некто дёрнул затвор:
- В вашей тарелке блюдо, которого нет в меню.
- Понимаете, - разбивающей сердца интонацией начал Норд, - Я признаю свою вину, да, я был весьма не внимателен, и даже более того, я раскаиваюсь, я признаю свою существенную ошибку, поверьте в мою искренность, я…
Внезапно Норда ошеломил буквально трактуемый взрыв электрического света: его беззащитные глаза пробуравил прямой луч настольной лампы, исподтишка поднятой прямо на уровне Нордова лица. Свет был направлен подполковником ГРУ, работающего по стечению курьёзных обстоятельств в ФСБ, и всё, что он мог сказать Норду:
- Признавайтесь во всём! Признавайтесь в том, что вы делали, и чего не делали, но всегда хотели сделать! Признавайтесь, иначе будут бить. Повторяю: будут бить!...

Часть Вторая. «Весёлые трапезы».

Храм был взращён на холме: утверждалось, что с он возведён в три дня, в чём усомниться амбивалентно отягощению первородным грехом, и за это пороли сырыми вениками из астрагала, и все усомнившиеся в минуты слабостей рассудка поддакивали: истинны слова твои, подкреплённые посвистом веника в воздухе. Чьи слова? До нас доносятся слухи, что трёхдневный срок возведения от первого кирпичика до последней бронзовой завитушки на балконе был указан в контракте клиентом. С кем был заключен контракт? Да простит им боженька, вопрошающих неуёмно, ибо заикнуться о том всё равно что икнуть в обедню да ещё пустив газы, отчего свечки закоптят. Так что помалкивайте, помалкивайте, господа хорошие, с вас и трёх дней сроку хватит. Но есть особая категория чтецов и чтитушек, которым и этого недостаточно, ничто их не убережёт от каверзного любопытства, и они в унисон гундосят, попрошайки у Слова всех слов, вымаливая стружку шлифованной истины. Узнают, что когда то в памятные, но баснословные времена храм обладал девятью колоннами, но за прошедшее столетие их убавилось на две, потому как окрестности были густо заселены мраморными термитами, в голодные годы пожирающие даже базальт. Обглоданные колонны в скорости заменили, и с тех пор ситуация с насекомыми-камнетёсами повторяется из года в год. Но что до этого владелице… ой! Я, кажется, всё-таки проболтался, ну да не стоит огорчаться, мало ли кому сегодня выпало счастье быть совладелицей Храма, выстроенного за трое оборотов шарика земного вокруг своей оси? Хозяюшка не больно огорчалась, наблюдая, как по двум из девяти колонн ожесточённо карабкаются когорты мраморных термитов, и шелестят, и шелестят жвальцами, лишь в микроскоп различимыми. А всё лишь потому, что кто-то слишком много ест, и застревает в проходе, там и тихонечко, без излишних экстатических конвульсий, помирает, а души погибших, как известно, питают Храм ибо тяжелы души регулярно погибших, тяжелей шестнадцати тонн, достаточных, что бы выдержать давление триглифа и фронтона, вздутых барельефами на сюжет сатрунистской мифологии. Потому хозяюшка если не беспечна, до опричиненными страхами обвала не мается, есть же чему радоваться кроме регулярного клика курсором в кнопочку «обновить» на панели браузера.
А в проходе каком? Застревают-то? О, если вы до сих пор не осматривали храм в полевой бинокль, вас не стоит утруждать объяснениями: всё равно ничего не поймёте.
С недобрых недавних времён Царь Голод гнал страждущих к Храму, далеко за пределы которого из подпольных кухонь разносился ветрами аромат восхищающих даже трезвенников и директоров ресторанов блюд. И свинины там было более, чем в притчах о спаситишке с Легионом, она, простите уж великодушно за тщетность попыток подыскать лучший эпитет – благоухала. Что за дрянь эта натуралистическая поэзия, слюняво славословящая «ароматы» утренних лугов с разъедающей сопатку примесью офриса и чемерицы – тьфу, дрянь, эмпирический гадюшник, вы никогда не вдыхали полной грудью чад с окорочка или грудинки несущийся с крышки сковороды, а теперь представьте, что вы нюхнули само содержимое столовой утвари? А, каково!? Брякнитесь оземь, кто крепче стоит на ногах, а в экстренных ситуация хватайтесь за поручень, за любой вертикальный предмет (кроме груди ближайшей дамы – вас не поймут окружающие), подходящий для опоры, а потом медленно, тоскливо сползайте по траектории ньютонова яблока и теряете, теряйте ум, честь и совесть, сознание, и все прочие «подлежащие» части речи – оно того стоит!
Но спешащих к застолью в Храме ждало жёсткая фрустрация: они были не способны достичь искомой цели, чем способствовали заросли терновника, окружающие Храм со всех трёзсот шестидесяти градусов окружности. Хуже всего приходилось кисейным барышням в кружевных панталонах – шипы тёрна рвали в клочья их одеяния вплоть до исподнего, отчего их увязшие в непроницаемых зарослях трупы напоминали прародительницу рода человеческого до грехопадения (опять это шовинистское словцо). Хотелось бы спросить, а каких, пардон, гениталий им требовалось мереть исполосованными колючими ветвями в юную трепетную плоть? Но, нельзя, нельзя сегодня таких вопросов задавать, завтра можно, так что ответим вчера: просто в этой новелле вообще будет много крови… если бы она не кончилась раньше времени. Так вот, закругляем острые углы: даже самая живучая кисейная сволочь не могла достичь Храма пешим ходом, а от атаки с воздуха, ковровых бомбардировок и высадки десанта храм оберегала Воля Самого, строителя миров, а вовсе не того, кто благодаря фальсифицированию исторических документов узурпировал сию честь. Особо живучая кисейная сволочь непременно спотыкалась об трамвайные рельсы, в тринадцать колец окружающие Храм, и её, вне зависимости от возраста, пола и сексуальной ориентации переезжал некстати поспевший по расписанию трамвай. Отрезавший, как правило – голову, но иногда и ноги, что бы первые водружались на шесты а вторые скармливались домашней скотине вроде пяточков. О том, куда исчезали остальные фрагменты павших тел, до сих пор ведутся горяченькие споры между теологами, антрополагами и педерастами в Академии Наук.

Часть Третья. «Немыслимое усилие мысли».

…В нашей пещерке сухо, уютно, вовсе не затхло и даже весело, когда нам на государственный праздник привозят карамель и ириски. С другой стороны, мы находимся в крайне невыгодном положении непривилегированного класса, о чём страдаем крайне редко, и вообще – у нас всё крайне, даже ириски, совсем уж за_крайние, будто бы выпавшие из нашего бытия насовсем. Но ириски нам необходимы как жизнь, они дают возможно хотя бы в течении ста восьмидесяти секунд сосредотачиваться на иных предметах, кроме опилок. Карамель, да, хорошая вещь, но они скоротечнее ирисок, поэтому мы предпочитаем запасаться ими впрок, и в очень больших количествах, а опилки всё сыпятся, и оседают, и скапливаются, смотри, не зевай, упустишь свою порцию, не перевыполнишь суточный план, а выполнять его надо, нельзя не перевыполнить, нам и так вверена слишком малая ответственность, да какая там ответственность, так, тридцать третья долька от ответственности, которую опять таки перевыполняет обладатель и бессменный пользователь пещерки. Таково наше бытие.
Пещерка наша не мала, но и не велика, я рассчитываю, исходя из собственного небогатого полуторамесячного трудового опыта, перелететь от одной стены к другой прямо по диаметру стоит нам всем около восьмидесяти секунд, но эта номинальная стоимость учреждена исключительно в рамках исключений из правил: времени у нас нет совсем, впереди катиться клубочек вечности, мы только послушно следуем за ним, еле поспеваем, и всё же – успеваем к указанному сроку в указанных нормативах. Наверное в силу этих умеренно ограниченных внутренних пространств, и абсолютная несущественность пространств внешних заставляет рано или поздно забывать как из наших беспредельно замкнутых умозрительных кругов происходит коллективная и индивидуальная мысль: вот, посмотрите, только что я спросил свою напарницу «ответственность», и всё, что смогла она выжжужать было дежурным:

«зззззззжжжжжжжжжжжанята»

Больше ей нечего было произнести, и она устремилась к очередной насыпи опилок, с меткой на кадждой крупинке «unsorted». А кроме того, могу вас заверить, что из восемнадцати тысяч моих коллег только несколько сотен способны выражать свои мысли, и около четверти общего числа способны мыслить фразами, например такими:

«Наше существование непосредственно зависит от прибывающих во внутреннее пространство и пребывающих во внутреннем пространстве опилок».

По устным сказаниям предыдущего поколения, многие представители которого умирали сразу же после произношения речи нам, тогда ещё совершенно несмышлёным и понятия не имеющим об опилках, утверждалось, что именно это словосочетание было начертано на потолке пещерки, с которого и валился самовоспроизводящийся материал нашего бытия. Но, к сожалению, я принадлежу к поколению. Которое не наделено способностью чтения, я могу только мыслить и рассуждать с самим собой, потому что больше повествовать не кому, до появления нового поколения остаётся ещё несколько лет, и, как я давно уже подозреваю, в Планированном Самим обновлении контингента я не имею особого значения. Особи, которые наделены выдающимися качествами, давно уже выделены из общего числа, они помечены особым тавро с надписью «self-restrained», и обязаны будут в указанный час в ограниченные сроки выплеснуть всю необходимую для функционирования нашего сообщества информацию, в первую очередь – от технике безопасности, которую, волей и неволей синхронно приходится нарушать. Скажем, когда сквозь чудовищную толщу опилок начинают проступать какие-то дурманящие пары, от которых практически невозможно уберечься, можно лишь сконцентрироваться на полной бездеятельности, потому что достаточно двух-трёх минут работать в такой аварийной ситуации, что бы окочуриться. У нас это так и называется: «Окочуренные паром». Что это означает практически никто не знает, для нас не существует понятия «исчезновение из внутренних пространств» в различных вариациях часто упоминаемого обладателем пещерки. Сейчас, в данный момент он не поминает это словосочетание, по всему внутреннему пространству волнами расходится странные звуки, складывающиеся в слова: «Опять от меня сбежала последняя элетричка…» понимание которых крайне, опять же крайне затруднено тем обстоятельством, что я, как и все прочие крайне присутствующие не придаём крайнего значения крайне сбегающим электричкам, более того, мы крайне недоумеваем, что есть крайне электричка, почему ей надлежит быть крайне последней, и чем вообще это крайне должно закончиться.

А что вы от нас хотели? Мы крайне неправильные пчёлы и делаем крайне неправильный мёд.

(примечание главного редактора: Все эти умозаключения воспроизводились в устной форме в течении шестнадцати суток, четырех часов, двадцати семи минут и одной десятой секунды.)

Часть Четвёртая. «Речь, произнесённая на торжественном открытии Мемориальной Скамейки».

…Мне не хотелось бы превращать это выступление в политический акт, но, тем не менее, в перспективе случившихся не так давно события я просто обязан это сделать. Потому что всё, что происходило до этого Открытия, и всё, что должн6о произойти в ближайшем будущем будет не иначе как политикой, каждый из присутствующих здесь будет непосредственным участником политических события, политического процесса, захватившего все категории пользователей и затронувшей саму структуру нашего общества. Причиной тому было радикальное, конструктивно разработанное и виртуозно выполненное вмешательство в политический процесс нашего общества, целью которого было не иначе как разрушение самой мультифункциональной политической системы. Это человек, которого мы все можем помянуть добрым словом, но никто не выразит при этом своих сокровенных, абсолютно субъективных, частных, интимных, как сказал бы наш коллега, мнений и умозаключений, был способен в одночасье уничтожить сам базис нашего общества, что его удержало от этого опрометчивого поступка? Я отвечу всё же, хотя каждый из присутствующих, а также все, имеющие возможность посредством средств массовой информации быть свидетелями этого Открытия, знают ответ: Политика суть искусственное образование более высокого порядка, заложенное не в социальную структуру, но в само человеческое мышление, в котором, как свидетельствует как и классическая философия, так и современные позитивные научные дисциплины, все составляющие элементы непосредственно связаны и зависимы друг от друга. Уничтожение одного немедленно повлечёт за собой аннигиляцию остальных, и всем рационально мыслящим людям представляется сомнительным преодоление политики, как данной самой природой доминанты мышления.
Покойный был человеком мечты, человеком идеи, и вот, подобно Икару он вознёсся к вершинам человеческой мысли, и обжёг свои крыла о палящие лучи её, тем страшнее было его падение, тем глубже он низвергся с тех вершин, которых достиг. Знание наказуемо самим обладанием тайн, это непосильная человеческой памяти и сознанию ноша, это дар, которым невозможно воспользоваться одному. Да, он вместе со знаменем и нёс свою идею «ангажированности», приобщённости к Тайне, едва ли он сознавал, чем чревато распространение Идеи, эпидемии идеи, готовых в любое мгновенье выразиться в самых негативных качествах. О, парадоксальная человеческая природа, мы все тому свидетели, ежедневно, каждую сотую секунды, и не перестаём изумляться не устаём разочаровываться, и вновь продолжаем поступать в соответствии диктата сиюминутной прихоти, к программированию которой наше сообщество не имеет ни малейшего отношения. Что мы могли предложить в качестве альтернативного, бескровного решения возникшей проблемной ситуации, если не решительно пресечь попытки взломать политическую структуру всего мира, добившись свободы, существование при которой будет постоянно омрачаться с каждым часом, как только память укажет на Порядок, более чем приятный страждущему покоя и благополучия человеческому разуму. Не этого ли он хотел, покойный Н.? Нет, его чаянья были устремлены на человека, преданного им самим на заклание, будто бы способного на содружество, на сотрудничество, на любовь, в конце концов, к дальнему своему, к тому, кто разделит с ним его жизненные тяготы, его полные отчаянья и скорбей идеи, его страсти, его ПОЛИТИКУ, столь расходящуюся в мнениях большинства. Предательство он изведал, его предавали достаточно часто, что бы он не смог вовремя одуматься, отказаться от своей участи, предписанной мировой, давайте уж не боятся этого слова, Волей. Был ли он волен, были ему подвластны собственные противоречия, мог ли он примирить их, примирившись с самим собой. Нет, трижды нет, ему, для утверждения свое единоличной воли было необходимо, остро необходимо предать миллиарды, и что же, во имя избранного человечества он категорично отказывается от общего спасение, покойный не знал, в чём заключается это спасение, но беспрекословно следовал своей, быть может и святой, но всё же бесчеловечной убеждённости. Его необходимость, в отличие от априорной необходимости классической философии не слушала не только убеждений, но и увещаний рассудка, координирующего ваши, не мои, само собой разумеется, действия в соответствии с чувственным опытом. Он, благодаря хитрейшим манипуляциям электронных средств, преодолел условную общепринятую эмпирику, да, это было эпохальным дерзновением, если бы шесть миллиардов вслед за ним почувствовали ослабление гравитации, обучились телекинезу и перестали интересоваться политикой. Признаться вам, мне лично в чём-то завидно покойному: он смог раз и навсегда отринуть политическую мысль, которую я вынужден обрабатывать круглосуточно, модифицировать её, контролировать её, уничтожать там, где она становится опасна, и поощрять там, где она эффективна. А покойному были безразличны даже те избранные полтора миллиарда тех, кто укрывается в политике как под одеялом, скрывается в ней от мелочей бытия, раздражающих своей неизбежностью, назойливостью, Политика помогла им гармонично организовать своё мышление и примириться с ним. Но какое дело было до этой приземленной, предельной, отрицающей божественное во всех смыслах, в человеке, уважаемому покойному? Никакого. Он вызвал политику на поединок, причём требуя чуть ли не правил рыцарского турнира, страхуясь от ударов в спину, он, чья совесть не чиста перед всем человечеством, требовал благородства и справедливости! И потому – проиграл, не умея сознавать ошибки и поражения, он боролся против той, что породила его: мета_политики, выражающей суть человека, а покойный, несмотря на все недоразумения в базе данных и системе оставался им. Поэтому он умер.

Всё, спасибо за предоставленное слово и внимание. Всё поняли? Рррррразойдись!