Так вот. Я вам, в прошлый раз, слегка приврал. Нойзер не подох, как было ожидаемо извергами в белых халатах, толпящихся в реанимации, почуяв, что дельце пахнет сдобой с корицей, он воспрянул Духом (он где-то ТАМ…) и сочинил:

Satanic News Network в соавторстве с начальником транспортного цеха зампредом по герменевтике структурально-семиотического клуба "Сатанисты за трезвый образ ЖЖ_изни" уполномочены ругаться нехорошими словами [ругаются], будучи уполномоченными инвольтировать всех [!!!] окружающих к нижеследующим тетическим суждениям:

Большая часть информационного пространства рунета экспроприировано особой категорией пользователей ПК, охарактеризованными начальником транспортного цеха зампредом по герменевтике "косноязычниками". Курсор, егозящий трупной мушкой над павшим в неравном бою Языка, доблестно сражавшегося до последнего, в то время, как гримасничали деконструкторы и бесновались постструктуралисты, и девять муз решают, что заказывать первыми – траурные плащаниц, или сразу комплект саванов. О, тестирующиеся сверх меры, вы не знаете, что каждым нажатием левой клавиши длиннопроводового безволосого мыша вы подписываете некролог Тому, что определил ваше мышление (по Мерло-Понти и Леви-Строссу); вы предали свою Речь, и нет вам прощенья; потому как, если бы вы его продали, а начальник транспортного цеха зампред по герменевтике только тем и занят, что мотовством слов различной стоимости, вас можно было бы понять. Бодрийяр, по крайней мере, понял бы, он утверждал, что именно капитал в одном и том же движении порождает как энергетическое тело рабочей силы, так и тело, о котором мы грезим сегодня как о месте желания и бессознательного, как о святилище психической энергии и влечения, тело, которое охвачено влечениями, которое неотступно преследуют первичные процессы, тело, само ставшее первичным процессом и благодаря этому антителом, последним революционным референтом. Обе эти модели одновременно зарождаются в подавлении, и их кажущийся антагонизм — просто еще один эффект подавления. Поэтому заново открыть в тайне тел свободную «либидинальную» энергию, противостоящую связанной энергии производственных тел, заново открыть в желании фантазматическую и основанную на влечении истину тела — значит просто-напросто получить психическую метафору капитала ("Забыть Фуко" СПб 2000). Но нет тому прощенья, кто отказывается от участия в циклически замкнутом процессе производства, распространения и обмена языковых средств, который суть – Бытие. Кто ещё не вложил свой камушек произвольных габаритов в грандиозную архитектонику пост-демиургического дискурса, в возводящиеся героическими усилиями стены Вавилонской библиотеки (она же телевизионная башня и пентаграмматический плацдарм)? Стыд и срам, тринадцатижды раз'инвольтация и безапелляционное Кранты!

Итак, заместитель начальника транспортного цеха зампред по негативной теологии и приблизительно того же сорта диалектике структурально-семиотического Клуба "Сатанисты-штангисты супротив Калопка" der_arbeiter объявляет Тотальный Джихад деменциозно хихикающим, плюс-однующим, тычущим курсорами в пазы тестовых html'ов, набирающим невыносимо бессмысленные строки sub specie предложенного Автором сабжа:
Сим инспирировано: Первый в русскоязычном сегменте литературный флэш-моб, гениальная идея которого принадлежит quod_sciam и превосходно продолжена замечательным во всех отношениях человеком _corso_. В результате непрерывных зигзагообразных интенций добрели до Истины: если это мероприятие будет похоронено под пластами слоящихся, выпавших с избытком осадков косноязыческой галиматьи, раз'инвольтации должен подвергнуться весь рунет! Оправдайте высшие, заоблачные надежды инициаторов, вдохновителей и осуществителей этого Проекта, должного стать Словом и слов в наше обез'языченное, косноязыческое Время, без'язычный Эон. Слава тому, кто одолел в самоё себе эту не терпящую возращений необходимость быть бессловесной курсорозатычкой, ценнейший и драгоценнейший Приз тем, кто сподвиг самоё себя на этот дискурсивный подвиг, не говоря уже о том, что все мы, отстоявшие Честь, Совесть и Величие Языка в бойне с репрессивным косноязычеством заслужат внеочередного респекта от в форме рукописи с NB и Semper fidelis указанных Граждан Diaboli Civitas (кто знает, тот оценит)
В первые главы лишь начатого коллективного Романа в электронном эквиваленте мы ждём:
svaja1
4ist_trep
chi_guene
bal_sameh
dada_ist
alessandra_b
shuvakish
denissaltykov
А nogardrevlis сочинит нам что-нибудь о своих "Странных, хм… человеках". А не то…

PS. Имейте в виду, что этот постинг будет продублирован в других журналах, подконтрольных нолйзерианам. И потому, если в среде Ваших друзей есть Истинные скрипторы - сообщите им о намереньях и инициативах клуба "Сатанисты на все случаи ЖЖ_изни".

Spiritualism mors est ipsum peccatum. Quod quidem ita deci meretur per metaphoram. Так пойди, и согреши! (с) Пата.

Фрэндлента полниться результатами тестирования: с воодушевлением и чаяниями живо-журналисты принялись вычислять свою религиозную принадлежность. Любопытно, что в перечне вариантов наличествовал социокультурный феномен «Сатанизм», в шумелочьей интерпретации имеющий весьма посредственные отношения и взаимоотношения с религией в традиционном феноменологическом понимании этого слова. Посему, инертно пишем «Краткий ликбез по нойзерианскому религиоведенью», как это случалось неоднократно, характеризующему шумелок как состоявшихся, статичных и непримиримых атеистов. Целесообразность данной записи заключается лишь в восстановлении некоторой исторической справедливости, в отношении дефиниции и дифференциации субъектов религиозной культуры от сатанизма. Это систематичное, структурное определение и разделение необходимо, потому как интерпретация и дискурс сатанизма, воспринятого и понимаемого как религия, помещает искомый феномен в достаточно строго детерминированную среду – где конфликтуют, выясняют непростые социальные и экономические вопросы, конкурируют во всех областях от политики до теологии – церкви, церкви, и только церкви. Симулятивная культура постиндустриального общества сделала всё возможное, что бы религиозный дискурс и религиозное творчество (каковым и является классическая теология) превратились в инструменты социальной манипуляции. Сатанизм, который замещает одни инструменты социальной манипуляции иными, созидает автономную этическую конституцию, полемизирует с церковью как с конкурентным учением (а не государственной организацией) – беспомощен. Потому как для эффективного применения вышеозначенного инвентаря требуется присвоить неслабый кредит социального доверия и материальный ресурс, позволяющим в режиме реального времени завладеть общественным вниманием. Потому как этика сатанизма напоминает редактированный вариант гражданского кодекса, с акцентом на индивидуализм, эгоцентризм, эгоизм; аналоговая гуманитарная дисциплина. Потому как полемика с церковью сатанистов напоминает дискуссию слепого с глухим – жестовая речь и шрифт Брайля, они беседуют на разных языках, при взаимном непонимании, хотя употребляют один и тот же лексикон (как правило – от терминологической ахинеи, до лихой матерщины). Забавно, что броские и таинственные словечки «инвольтация» и «эгрегор» отчим русского сатанизма позаимствовал у христианского, более чем христианского мыслителя Даниила Андреева – именно в поэзии последнего подобные слова зачастили в строфах.

Sistite vos Deo, tanquam ex mortuis viventes – но воскресшим из мёртвых представляется не человек Богу, но боги – человеку. Сатанизм, потерпевший неудачное возрождение Реальности, каковой она должна быть, принялся возрождать миф; это ему удаётся, пока чо, с большим, экстенсивным успехом. Но, история таки изощрённо сподлила, обойдя в подлости самого Князя Тьмы: возрождение сатанизма (гримуарные материалы освидетельствовали его появление к XII веку) происходило параллельно с массовым религиозным психозом начала 90-х годов прошлого века. Шумелочья диалектика не устаёт утверждать, что если бы атеистическая тоталитарная статика Советского мира не была нарушена политическим и социальным катаклизмом, у шумелок и нойзерианцев не было бы повода идентифицировать самоё себя как сатанистов. В чём же противоречие, если симуляция и эфемерность становятся доминирующими (психосоматическими и формообразующими) формами не только религиозной культуры, но и сатанизма, который, казалось бы, должен противопоставлять себя религии не одним лишь отрицанием христианской этики и несколько иными символами – благо что вся символика сатанизма так или иначе была почерпнута из христианских, или христианизированных (авторами ортодоксами) источников

Сатанизм религиозной вариации пытается компенсировать собственную ущербность за счёт аллюзий (характерный для пост-модерна симптом симуляции) к дохристианской мифологии: архетип Сатаны оказывается старше, тем самым – внушающим будто бы большее доверие, чем Христос. Вообще, неподдающееся никаким рациональным объяснениям почитание ортодоксальными сатанистами «Великого прошлого» можно считать компрометирующим аспектом их миросозерцания и мироощущения: конкурентоспособное учение не только должно избегать непосредственных связей с утратившими тысячелетия назад актуальность социокультурными феноменами, но и более того – с мифологическими системами и мифологемами, чей смысл и значение не транзитивны: не поддаются синхронизации в перспективе современного ритма и темпа развития культуры. После достаточно успешного социального и политического старта (становление религии государственного масштаба) и уверенного парения в безвоздушном пространстве (Абсолют) исторического христианства Сатане/Люциферу/Дьяволу/Вельзевулу (и т.п.) не нашлось места в мифологических системах. В дохристианских культах архетип С/Л/Д/В преобладающе был наделён монофункциональным значением – значением антагониста, противостоящего, препятствующего созидательному процессу положительного божества. Политеизм в различных его формах интерпретировал зло аналогично тому, как впоследствии будет истолковывать Зло, продуцируемое Sathanas христианство: сопротивление и преодоление воли божьей. Подчинение [obsequium], смирение [submission], покорность - Docilem ergo in theologia esse, est esse obedientem Deus; иначе – невозможно. Как и христианство, политеизм во всех возможных формах предпочёл поместить человека в «ведомственную» среду – в подчинение одной из конфликтующих сил. «Ангелы и демоны сражаются день и ночь, и поле брани – душа человеческая» - устами Достоевского глаголила мёртвая Истина, которая древнее той культуры, к которой он принадлежал, к христианской, религиозной культуре, познавшей Христа лучше, чем самоё себя. Удаление от бога единого по прежнему считается «перебежничеством», но не дезертирством. Церкви очень импонировала идея, озвученная и вербализированная Бердяевым ещё в «Смысле творчества» - «Эмансипация от религии означает лишь подчинение собственными пагубным страстям гордыни, или равнодушия; злобы, или отчаянья». Тем, что издавна считалось прерогативой Сатаны. С таким же успехом воцерковленные граждане бахвалятся, что вступив в нестройные ряды официальных богоносцев, они трижды плюнули с сторону Дьявола. Все эти факторы лишают Сатану даже того дискретного мифологического бытия (функционального существования мифологем), которым владеют элементы языческого пантеона: в эсхатологических перспективах значение антагониста уничтожается начисто. В динамическом Космосе, где возможно отсутствие трансцендентного объекта, или окончательное, эсхатологическое торжество положительных божеств, любое проявление антагонизма нивелировано – сопротивление внутри дихотомии/бинарной оппозиции Deus/Sathanas не является целесообразным и целеустремлённым. Достаточно привести пример из дохристианской мифологии, к примеру – древнеегипетской; Вечное противостояние Сэта и Озириса интерпретируется всеми возможными методами (в т.ч. – аллегорическим) как смена годичных циклов. Сезонные климатические обострения – наиболее экспрессивно выраженные конфликты; разумеется, таковая модель взаимоотношений между функциональными трансцендентными объектами возможна лишь для ноосферы, человеческого, антропоцентрического Космоса. Потому как никто иной, как человек, способен к метафорическому и абстрактному мышлению, хотя и столь же конфликтному, как и порождаемые им мифы. Сэт и Озирис наделены автономным наличным бытием лишь в силу необходимости человека истолковать стихийные, природные явления sub specie собственного исторического (детерминированного временем, а не диахронического отвлечённо-абстрактного) мышления В этом заключается важнейшая апория современного сатанизма: он не желает избавляться от мифологических систем, которые обусловливают его нестабильность в аспекте религиозного миросозерцания – манифестируя сатанизм, как единственное в своём роде учение, целесообразное с человеческой свободой и целеустремлённое к свободе, определяющейся способностью гармонизировать с окружающим миром, сатанизм спотыкается о проволочки теологического дискурса – существование Дьявола/Sathanas подразумевает существование Бога/ Deus; в конечном итоге приходится выбирать между меньшим и большим злом, и сатанисты вверяют судьбы мира вещного, человеческого Космоса мифологеме, чей смысл укладывается в афоризм шумелки: Назло господу, сотворившему Дух, сотворю – Тварь. И сотворил. Подобное «тварное» понимание значения человека в Космосе окорбляет этические и эстетические предпочтения шумелок – это, опять таки – взаимноподчинительные отношения между субъектом и трансцендентным объектом, тем более, что посредством формальной диалектики можно вычислить: трансцендентный объект не может ни коим образом заинтересован в бытие субъекта. Бытие и сознание бога, и бытие и сознание человека разняться столь же, как и созвездие Псов с псом, лающим животным; средневековая теология даже латинизм и схоластическую демагогию представляла как инструменты маскировки, сакрализации возможного потенциально Praefatio et Prolegomena, богопознания, проще говоря. Нет более верного суждения о теологии, чем заявление Феофана Прокоповича, пресытившегося и раздражённого непроницаемостью языка богословия “Ne sciliet in quaerenda coeleste veritate mentis nostrae libidini serviamus". «В исследовании небесной Истины мы не должны служить похоти нашего ума»! Sic! Для того, что бы разрешить теологические и культурные противоречия сатанизма, необходимо в буквальном смысле низвергнуть его с высот возвышенного романтического мистицизма, и анализировать его как структуру, не вмещающуюся ни в историческую, ни в современную симулятивную мифологию. Необходимо отказаться от таких роскошеств, как отслеживание возможных и завуалированных слоящейся ересью параллелей в различных культурах далёкого прошлого: это аналог духовной некрофилии, которой от раннего средневековья с переменным успехом занимается церковь (фальсификаты чудотворных мощей, исторических документов, подтверждающих сверхестественные события по сценарию Св. Писания) – на всё это НЕТ ВРЕМЕНИ. Миф никогда не был синхронизируем с действительностью, со стихийно и упорядоченно творящимся dasein; миф жадно впитывает историческую реальность, перерабатывая, утилизируя, искажая её.

Поговаривают, что Пата очень много пишет. До меня эти слухи тоже долетали, тополиным пушком с рыльца. Я бы пошёл на компромисс с традицией заядлых жижунов писать дневниковые заметки, не большее абзаца объёмом, что для меня – как шепотка соли в бочку мазута, а отступать некуда, позади Шпигель засел в сельве, отряд гёзов выслан на карательную операцию. Менять стратегию ведения журнала – западло, лучше новое выдумать, ибо голь на выдумку не то, что бы хитра, но, скажем так – коварна. Ничего лучшего не смог выдумать, кроме ВОТ ЭТОГО: http://quintessenoiser.livejournal.com/profile обновляться он будет регулярно, и содержать в себе только ОДИН текст относительно крупного размера, аж четыре странички. Все прочие будут пропорционально противоречить семантике и синтаксису среднестатического Живого Журнала, но не габаритами, вероятно, там будут появляться даже ссылки, что для Шумелок вообще не характерно, ссылать и ссылаться на что-либо, кроме гениталий.

Опыт мизантропического пиршества духа разума.

Ежедневно читаю литературную критику, которая с назойливостью воспитательниц детсада для умственно неполноценных сталкивает лбами барашков-писарей, скрипторов по долгу службы на том, или ином литературном поприще: модернистов с ними же, да с прификсом «пост», символистов с футуристами, опоязовцев с лефовцами, кого угодно, в любых комбинациях. То и дело встревают словечки вроде «саспенс», которые проще было бы перевести на русский язык, что бы не нагнетать ситуации, вся проблематика современной критики вращается около лексических средств, даже не стилистики, потому как «обладатель языка», литератор, оказался подчинён тем же «речам», которые он с такой ретивостью «освобождал» от диктата норм и правил употребления. Чувственности в текстах как не бывало, остался лишь один противный душок, выдержанности и априорного расчёта, как не позавидуешь Плотину, жившему за века до типографских и редакционных локальных тоталитаризмов на практике, и потому право имевший не перечитывать свои сочинения. А перечитывать современному литератору приходится чуть ли не ежегодно, вверенная обязанность, которую наложила критика, столетняя епитимья со времён Флобера, страстного почитателя перекраивать и перешивать старые полотнища.

А вот теперь опять о чувственности: вы когда-нибудь пробовали завершить искреннее (не литературное, частное, интимное) любовное или дружеское письмо, а затем раз этак пятнадцать его переписать, в конечном итоге изменив в нём ВСЁ, кроме адреса отправителя и адресата. Я совершенно уверен, что на третьей копии и на четвёртой попытке модификации текста вы грубо матернётесь и плюнете на эти грамматические упражнения – у вас не выйдет той невыразимой искренности, содержащейся в тексте с элементарной структурой и примитивным семантическим содержанием. Не потому, что не хватит текстуального мастерства, и не потому, что за часы напряженной обработки материала «вылетят пробки», выгорит пламень вдохновения, который так не легко поддержать даже алкоголем, не потому, что к третьему варианту письма усталость возьмёт своё причитающееся, и мысль перестанет с такой же стремительной безудержностью подсказывать, по каким клавишам ударять пальцам. Нет, просто текст окажется мёртвым, вы сами его задушите, и не заметите, что первоначальный замысел, или – умысел (как заведено в литературной маргиналии) исчез под обвалом верно поставленных запятых, исправлений, взаимозаменяемых синонимов, удачно, но с упрямой натяжкой подобранных метафор, деталей семантической текстовой структуры, оставшейся руинами неподалёку от не пригодного, но всё равно – заложенного фундамента НОВОГО. А кому оно понадобиться, нагромождение цементных блоков, или гранитный постамент без памятника, украсившего твой текст, а, Флобер?

Чувства начинают нуждаться в письме, только в случае отсутствия иных средств коммуникации? Деловитый и упоённый эфиром (теле- и радио- ) пастор Маклюен об этом не сказал ровным счётом ничего. А ведь это – тот же самый фундамент конфронтации определённых социальных категорий и СМИ, на которых взбешённый безбожие обществ изобилия ополчился: тем, кто способен проецировать свои желания и потребности без указания и воспроизведения оных в СМИ, не нуждается ни в телерекламе, ни в телевизионных сериалах, и даже в информационных программах. Таковых мало, но они никогда не дают самим себе повода вознегодовать на энтропию общественного мышления под воздействием СМИ. И контактируют они, заметьте, только в своём герметичном кругу, замкнутых пространствах, непроницаемых для универсума «постороннего»: те, кто может дестабилизировать их эмпирику, затронуть их чувственность, такими чудовищными усилиями сохранённую в нашу трагикомическую эпоху от тратящих на хуету хует бесценные крохи времени земного потребителей.

Подобная замкнутость вызывает недоумение и недоверие, сродни тому, как эмпирик не особо доверяет солипсисту, пусть и допуская возможность такового на практике: «Хорошо, а что вы существуете. Нам теперь есть, что отрицать. И отрицаем так, что никто не останется не в обиде, ничто не забыто, никто не забыт». Мы научились ничего не забывать, мы знаем, что рано или поздно на поверхность коллективной, принадлежащей более, чем одному единственному автору, творчески выраженная ненависть. Силлогизмом это утверждение не особо страдает: мизантропия оказалась весьма удобным инструментом, средством удовлетворения первобытного инстинкта отрицания своей сущности, который может стать одним из немногих отличных имманентных свойств человеческого от природного, животного. Только человеческое мышление способно на отрицание самоё себя, чувствуя свою персональную отчуждённость, неся своё одиночество, замкнутость в индивидуальном, сквозь густые, непроницаемые массы, толпы, столь уместно сравниваемые со стадами? Где их «пастырь добрый»? Да, он неминуемо обретается, но паства не имеет склонности обращаться в первобытный универсум «стада», что бы там не утверждали варраксоиды, отчуждённость и отрицание «породы» коллективизма только медлит, таиться в сознании, стыдясь явиться в практическом воплощении. Кто из вас никогда не хотел никого убить? О, я преклоняюсь пред тобой, ответивший утвердительно, ибо ты пересилил самоё человеческое, но если ты солгал – трижды ты проклят и предан забвению.

А солгать-то оказалось гораздо проще, чем нести в себе шифр отрицания человеческого, да ещё владея средствами перекодировки, и всё же – пыльный уголок памяти за весь срок существования ни разу не обратил на себя внимания. Внимание подавляется, внимание рассевается на посторонние предметы, в то время как ненависть так и полыхает в отведённой ей резервации, не найдя должного применения, гноиться, издаёт зловоние, разъедает смесью кислот сознание. Скрытые мизантропы всегда отшучиваются или бестактно отмалчиваются в ответ на вопрос, что же их так угнетает, они не научатся, в наши-то века культурной традиции, радоваться мироощущению, рационально-логически и чувственно связанного с ненавистью. Как? Психология хором и в диссонансе лепечет на все лады: радость суть экспрессивно позитивное чувство, оно невозможно в одной цепи с негативными, положительное число в сумме с отрицательным… да, результат сложения может быть как и положительным, так и отрицательным, и начальные самостоятельные величины должны быть заданны самим человеком, впрочем, всё выше сказанное не более чем эмпирический формализм, к которому привыкла психология, но никак не могут адаптироваться литераторы. Они, конечно, заметили, что одни чувства способны поглощать другие, причём с особой жадностью, потому так полюбилась метафора «арены страстей», борющихся друг с другом. Победителем выйдет только тот, кто способен с большей эффективностью манипулировать своей чувственностью, и, ебёна в рот, я уже не припомню, когда я последний раз помечал на полях книги реплику персонажа, свидетельствоющая о его владении собой, своим сознанием, своими чувствами. При этом мне необходим абсолютно достоверный персонаж, а не карикатура на архетип Вселенского Зла, зачастившие на страницы фантастической литературы.

Научная и прочие разновидности фантастики не считаются мной, как и многими другими литераторами, жанрами Человека: вы никогда не замечали, что вопрос отчуждения индивидуума от масс большинство фантастов решает с радикализмом Библии, исламских фундаменталистов и Гитлера – «неверным – смерть!». Неверным идее исчезновения как такового, его альтернативному варианту, более совершенному, более развитому во многих отношениях, избавлённого от дуализма животной и человеческой природы. Возникает ряд курьезов – вроде плоти бога живого, совершенная материя, не подверженная тлену и разложению, не участвующая в молекулярных процессах кругооборота веществ, неуязвимая для внешних раздражителей. Столетия назад человек и заподозрить не мог, что его мышление будет способно к таким перспективам. Он не заподозрил таких ЖЕЛАНИЙ, позднее ставших роковыми для многих национальностей НЕ УСПЕВШИХ изобрести свою собственную доктрину первенства в совершенстве. А заодно и доказать силовыми приёмами, что способны подняться на ступень эволюции выше по трупам «подлежащих». В этом отношении богоизбранный народ, богодуховенные семиты пострадали более всего, ибо символика избранности породила зависть всех прочих народностей, внезапно открывших для себя избранность за счёт другого, то есть истребление всех возможных конкурентов на первенство.

И эта теория мне весьма симпатична.

Она безнравственна, но слишком уж целеустремленна в будущее, потому как человечество в ближайшие десятилетия финального цикла Истории исчезнет. Биологический вид оставит за собой было наименования для простоты классификации, покуда не будет изобретён более совершенный научный диалект, чем классическая латынь, но будет ли это homo sapiens faber? Нет. Он УЖЕ не существует, каковым якобы обязан быть изначально. Что с того, что это существо, как и его пращуры имеет природную потребность питаться, совокупляться и воспроизводить потомство? С развитием пищевой промышленности в ХХ веке стало возможным утверждать, что питание и продукт, пригодный в пищу, модифицировался сознанием человека: кто из вас представляет «пищу», «еду» в образе только что откромсанного окорока от туши? Представление «еды» -
- Гамбургер и стакан газировки.
- Пирог с яблоками (фабричного производства, а не домашняя выпечка)
- Мясное блюдо на тарелке (а на чём оно ещё может быть, если не в кухонной утвари).
- Хлебобулочное изделие из супермаркета.
В данном перечне определяющая акциденция должна быть к словам, обозначающим способ производства, индустриальный, широкомасштабный, иного и быть не может в современном обществе, иной способ – редукция к примитивной культуре, и большущий грешок (впрочем, для аборигенов Полинезии или Латинской Америки простительный) перед цивилизацией, человеческой эволюцией. Далее по перечню, коротко: Эталон сексуально объекта меняется каждое десятилетие вот уже несколько веков подряд. Возникли забавнейшие феномены, вроде «секс-индустрия», производящая средства удовлетворения и автоудовлетворения, стимуляторы чувственности и инстинктов, в которых современный человек, оставшийся без присмотра блюстителям нравственных императивов, неминуемо путается и впадает в глупые ситуации. Соитие, совокупление как физиологический процесс претерпело поражение в правах как таинство – секс более не есть совокупление пары, в брачный альков сунули свои длинные носы и немытые лапищи церковь, государственность, индустрия развлечений, правозащитники и прокуроры. Они совершали налёты на интимную резервацию давно, но только в наши дни они категорично диктуют, КАК совокупиться наилучшим образом (удобным для их объективов оптических прицелов), как вести себя с партнёром по половым взаимоотношениям. Возражения не терпятся, Общество Спектакля обязано руководиться соображениями фотогеничности, динамики визуального образа, демонстративности. В результате сфера интимных отношений преобразилась во всём – в т.ч. «технике» таких «посредственных» жестов как поцелуй, рукопожатие (не дружеское, а более нежное и наделённое целой гаммой взаимных ощущений). Как если бы хищники начали скалиться и взъерошивать холку при содействии опытных стилистов, и только для фотокорреспондентов, только того и ждущих от них – человечество занялось сексом, снабдив этот физиологический процесс ритуальными условностями, переходящими все пределы фетишизма и благоразумия. И последнее в очереди – рождение, с последующим воспитанием (о, лучше бы последствий не было вообще!). Воспроизведение полноценного члена Общества Спектакля, человека цивилизованного невозможно без содействия профессионалов. Самка, воспроизводя детёныша, отныне обязана появлению потомства в большей степени профессиональному врачу, чем, собственно – себе самой и самцу. Что такое мать? Цивилизация отвечает на этот вопрос более чем уклончиво, если не сказать искренней: резервуар для эмбриона, последующий источник доходов. Воспроизведение потомства – всё равно что добровольное отягощение себя паразитами, невежественные дамы начала прошлого века по подобным мотивом заводили себе в брюшке солитёра в целях похудания. Нравственного аспект в данный момент касаться не будем, он мало заинтересует читателя, и уж тем более – автора. Рассмотрим подробнее только прагматическую сторону решённой проблемы демографии: социум, в лицах компетентных сотрудников государственных структур (здравоохранение, законодательство, образование – три кита, на которых все пытаются устоять) становиться БОЛЕЕ ответственным за ЧУЖОЕ потомство, чем родители. Родители потому теряют склонность быть ответственными за собственное обожаемое (или так себе) чадо – да и проявление любви и опеки над детьми всё чаще рассматривается как несколько постыдный атавизм, раз существует, опять таки – ИНДУСТРИЯ обеспечения потомства всем необходимым. Блять! Когда я читал сборник статей «Гендерная теория ХХ века», не мог удержаться от мысли, что радикальные феминистки выпускают наружу зверьё, с которым сами затем безуспешно борются, чёрные ящички Пандоры, но штуке в руки каждой. Да, они выдали женщине индульгенции, сообщивши большее число возможных к реализации функций чем «переносчика эмбриона» (и это словосочетание выдумал не я, а, кто бы вы подумали – Анжела Дэвис!), но как то не уразумели, что для тотального расширения качеств необходимо уничтожить целых комплекс инфраструктур государственности, расчистить места не только от противоположного пола (которые все – козлы и ку-клукс-клановцы, та же Дэвис), но и от типичных для женщины государственных должностей. Раз уж эмансипировать – то от всей цивилизации разом, положив конец взаимной эксплуатации всех возможных социальных категорий на взаимоотношениях полов и, как следствие – воспроизведения потомства. Do it yourself – без искусственного оплодтворения, в первую очередь, во вторую – без современных комфортных условия зачатия, без современного рациона питания для беременных (специальная диета, вычитывается из любого (!) журнала с рубрикой ваш вопрос – наш ответ»), без кормления новорождённого фабрикатами, без памперсов (пью и снова писаюсь». Не можете? Следовательно – что то в вас неладно с человеческим, как и с животным. Следуем дальше.

Во всём перечисленном одна группа (чаще всего – социальный класс), усматривает естественный процесс эволюции, другая – эсхатологию, симптомы завершения истории, а с нею – уничтожение Мира, третьи не придают сему ни малейшего анимания, продолжая наслаждаться жизнью: «когда вы станете такими же богатыми, как я, вам тоже будет плевать на политику!». Я искренне радуюсь каждой пролитой на войне крови, пусть даже самым подлым, бесчестным способом: ведь это – человеческое, мы сами до этого додумались, ни одно животное не обладает мотивацией геноцида, широкомасштабного уничтожения оптом и в розницу себе подобных. В чём дело? В том, что человечество не может, не по недостатку желаний, стать единым целым, потому как слившись в братстве на основании «всепрощения и попущения», оно перестанет быть человечеством, отличным от всех прочих биологическим видом. Пожирающий своего детёныша хищник побуждаем к этому поступку НЕОБХОДИМОСТЬЮ, которой не выбирал. Человек – выбирает, его мышление аккумулирует такой потенциал воли, что при должной инициативности он способен обойтись и без той самой необходимости (впопыхах каламбурит беспощадно). Технический прогресс, норовящий выйти из повиновения, и часто – подымающий восстания против ВОЛИ человеческой только и убеждает, что зачат автономной ветвью человечества, устремлённой к преодолению человеческого имманентного. Западная цивилизация, расстающаяся с человеческим под громовые фанфары, аплодисменты, всполохи фейерверков, с благоволения мыслящей части своего беспрестанно сменяемого контингента – философов в первых рядах партера на этом глобальном капустнике, постановки наиболее выгодных сторон ЗРЕЛИЩА, убеждающего зрителей в ЕСТЕСТВЕННО бесчеловечном методе бытия, организации всего сущего, даже тех элементов, остающихся трансцендентными человеческому субъекту. Церковь с перепугу пошла на многочисленные уступки обновлённой неслыханными новациями паствы, религия секуляризовалась против собственных возможностей контроля за мышлением, католицизм пошёл рука об руку с фашизмом, православие – с черносотенством, ислам – с терроризмом, согласных во всём с друг другом, не ставящих ни во что человеческое, обязанное выполнять присущие ему с рождения функции. Геноцид – нет, не предписывали, это у вас с эпохи полового созревания началось, когда вам кто-то отказал во взаимности. Тоталитаризм - не органичен, он вашими же руками выстроен, пусть и родились вы – в концлагере. Сменены условия обитания, сменился рацион и КАЧЕСТВО взаимоотношений с противоположным полом – глянь, а вы уже совсем другое существо, вовсе не схожее с тем недавним «отклонением от нормы», которые у каждой нации и каждой государственности свои, и что, если в конечном итоге вы будете разорваны пополам МИРОМ, одна часть которого будет непоколебимо убеждена в вашей человеческой сущности, другая с той же невозмутимостью даст вам полноправный статус не_человека.

Но это ещё не финал, и не начало финала, но может быть эпилог начальной фазы. Априорная необходимость существовать между животным и идеалом (бога мы упразднили, нам не нравиться этот термин), создала замечательные условия ЭКСПЕРИМЕНТА – и мне чрезвычайно импонирует это состояние. Не нравится мне лишь перерабатываемый результат, слишком долго моделируемый методом проб и ошибок, и, в конечном итоге – не стоящий затраченных усилий. То, что наименовано homo sapiens faber, оказывается ниже всякой объективной критики, и совесть гуманистов должна полыхать ровным сизым пламенем, от одного сознания – армия Штатов вторглась в Иран, как и попроситься без санкций в Сирию, в Пакистан, в Россию, в Сибирь, где различая между представителями ОДНОГО человеческого вида разительны с первых же беглых взглядов. Ну, да, стрелять в европейца и стрелять в азиата разница охуительная, весь европейский, и шире – западный гуманизм истек на этом суждении, после семидесятилетней угрозы экспансии советских кхмеров. Устремлённые надежды на гуманистическую традицию провалились с треском после Освенцима, Бугенвальда и Треблинки, и по сей день ОБЯЗАНЫ своим провалам беспрестанно искажаемому лику человеческому, то реставрируемого в первобытной простоте, то усложняемому сотнями формальных деталей, культурным слоем, покрывшем многих как штукатурка и едкие румяна. Но – радуйтесь тому, обожайте же их, когда они в самое ближайшее время оставят вас в гордом одиночестве (не подразумевающим покоя) – вы останетесь одни наедине со своею человечностью, никому не нужные рудименты общественного организма. Когда вас будут ампутировать, отсекать от общего тела насильственным образом – радуйтесь, ликуйте, спойте любимую песенку, и не лебединую, но жизнерадостную што песдец, через столетия вас будут изучать пристально и скрупулёзно специалисты антропологи, как единственный и неповторимый экземпляр представителя рода человеческого (ибо выживет биологический вид, но при современной нам устремлённости в будущее ни единая тварь не сохранит особенностей мышления человека, а не того, чем будет ОНО называться в ближайшие десятилетия).

Имманентные свойства результата эксперимента не достойны перечисления, да и никто, из обладающих разумом объективным (где это я повстречал таких?), в перечислении не нуждается – мы все знаем эти свойства, некоторые их стараются, из кожи вон, их стыдится, с трудом смирившись с их существованием на правах элементов мышления, другие же предпочитают утрировать и идеализировать их. Мне не нравится обе эти потребности в ПЕРЕОСМЫСЛЕНИИ. Единственный способ повлиять на происходящие в пределах всей ноосферы процессы – начать планомерное и бескомпромиссное уничтожение человеческого рода, минуя стадию Власти и Контроля, потому как все тоталитарные режимы, вплоть до тех, называемых по каким-то особым причинам – мизантропическими, шли на компромисс с человеческой природой. Я предпочёл бы пресекалось не само преступление против государственности, но возможность подобного – раз уж человек ощущает всеми фибрами бездушия, что за совершённый поступок, сказанное слово и выраженную жестом мысль его ждёт кара, и нелёгкая, и всё же продолжает протестовать – этот человек суть автономная ЦЕННОСТЬ, Не важно, что его в любом случае уничтожат. Автоаннигиляция таким методом наиболее эффектна, и отвечает всем моим эстетическим критериям, не говоря уже о миросозерцании и мироощущении. Я благодарен всем тем существам, которые гибли за идеи, искренне считая себя людьми. Но их, по сугубо частным причинам и следствиям, за таковых не считали, в противном случае не стали бы их с такой ревностью и пылом уничтожать.

Неуютный мир – пока вы отрицаете чьё либо право на существование, вы – не человек. До тех пор, пока кто-нибудь, единственный в своё роде - отказывает вам - вы не человек. И я тоже. И он, она, они, любые местоимения, любые имена собственные. Не признавать? Для себя - можно, в этом каждый из нас мгновенно обращается в радикального нигилиста. Для иного - ни в коем случае. Он ведь тоже - становиться нигилистом, едва заходит речь о его субъективных суждениях, а в наши времена быть им так же просто и непринуждённо, как жертвой телерекламы. Человечно? Да! Апория и конфликт уже вошли в привычку и вкусы человечества, мы даже испытываем дискомфорт, когда их нет вовсе. Не отказывали же в человечности неверным исламисты, отрицая право на бытие неверных. «Метафизический враг» чаще всего оказывается человеческим существом. Уничтожить подобного – вдвойне приятнее, всё равно, что не написать чью-нибудь святыню с заглавной буквы, скажем: литература. И поделом. Бог так или иначе оказывается с надлежащей по статусу культурного кода (и не более) прописной буквы, заглавная встревает лишь в начале предложений и фраз. Это – очень человечно. И неуютно. Для человека, чья культурная среда старательно исправила его помарки и опечатки. А всё потому, что право на существование всё чаще становиться субъектом графических форм – нет записи в паспорте, нет записи в документах и архивах – нет и человека. Исчезновение языка, дисфункция устной и письменной речи, таким образом, становиться мотивом исчезновения индивидуума. Очень мило, не правда ли?

Массовое распространение знания и его выражения ведет к изнашиванию слов и фраз. В хаосе образованности можно сказать все, но так, что, собственно говоря, ничего не имеется в виду. Неопределенность смысла слов, более того, даже отказ от отвлеченности, которая только и соединяет дух с духом, делает существенное понимание невозможным. Когда внимание к подлинному содержанию утрачено, в конце концов сознательно обращаются к языку как языку, и он становится предметом намерения. Если я смотрю на местность через стекло и это стекло становится мутным, то я все еще вижу, но если я вставляю стекло в глаз, я не вижу больше ничего. Сегодня избегают воспринимать через язык бытие, более того, бытие подменяется языком. Считая, что бытие "изначально", избегают всех привычных слов, прежде всего высоких слов, которые имели и могли иметь содержание. Непривычное слово и непривычное расположение слов должны симулировать изначальную истину, способность быть новым в словах, глубину. Дух как будто пребывает в новых наименованиях. На мгновение поразительное свойство языка приковывает внимание, но вскоре и оно теряет значение или оказывается личиной. Сведение к языку кажется судорожным усилием найти в хаосе образования форму. Таким образом, сегодня проявление образованности, которая заменяет действительность, либо расплывчатые высказывания любыми словами, либо разговорчивость становятся манерой речи. Центральное значение языка для человеческого бытия стало вследствие искажения направленности внимания фантомом. (Карл Ясперс «Духовная ситуация времени»).

Сто восемьдесят страниц прозы Веркора: посвящено человечеству, судя по всему, автора умиляющего – эти забавные существа нарекли все рассмотренные и изученные подробно организмы, отделив их сферу от своей, но позабыли дать чёткую дефиницию самоё себе. А стоит ли? Я, честное слово, отказался бы от чётких определений, ведь дать дополнить значение слова «человек», значит вычеркнуть многих и многих, миллиарды существ, не отвечающих критериям ответственной комиссии – хотя бы одно отклонение от нормы вычеркивает меня, и, с другой стороны, нивелирует мою потребность уничтожить того, кто благодаря казуистике классификаторов угодил в категорию «человечества». Что с того, что я убил «нелюдь», оставаясь то ли причастным к избранным, то ли аналогичным безродным, отколотым от племени существом? А ведь Веркор в своём романе предложил только несколько типичных для своего времени вариаций определения, и что, если ни одно из них не будет адекватно МОЕЙ ЭПОХИ? Вопросы, вопросы, вопросы…

Я знаю ответ. Но не хотел отвечать, мне симпатичны чувства недоумения, вызванные непродолжительным, или вечным молчанием. Так оно вернее.

Порождённые сном разума чудовища растворены в яви. А что порождается в бодрствование?

Единственный вопрос, на который я не могу отвечать.

На связи Шумелка лучших образцов!

шоб Нойзер не пил, так этож миру пиздец
скорей придет ))) (с) Лек.

Давненько кое-кто не вкушал горечи. В комнате духотища, окно закупорено сургучом, а я грею руки трубкой, 25 градусов в тени от настольной лампы. Вопрос на засыпку, и скоро они посыпятся как из митральезы: яростная картечь вопросов. Первый и последний, потому как контрольный – отчего, отчего на душе мне так светло в три часа ночи оголтело орать в компании (слишком схожей с компартией в лучшие годы, кружок революционеров по возрасту) «Интернационал» и «Марсельезу» (не оригинал, разумеется, перевод неизвестного поэта 1889 года), начитывать рэпом «9 октября» Аркадия Коца, молотя по столу ручонками, перекрикивать эстафетой куплетов «Страшитесь, палачи!...», так же принадлежащее неизвестному автору, публикация 1905 года, о, коллективная память, на столетия превосходящая наш суммарный возраст, как мы пронзительно рявкали в пустоту на мотив «Найтфолла» Блайнд Гуардиановского, бо оригинальной мелодии никто не слыхал –

За днём нескончаемым ночь полусонно
Надела свой звёздный венец
К нам в окна глядит, говорит изумлённо:
- Когда же работе конец?
Конца ей не видно. В густые колонны
Мы строим угрюмый свинец.

Мы света не видим, мы с детства – калеки,
Мы отданы в плен одному
Мы – пленники голода. Голод навеки
Швырнул нас в глухую тюрьму
И если поднимем усталые веки
Мы встретим кругом – полутьму.

Мы чахлы и бледны, и пылью свинцовой
Как ядом отравлены мы
И сгинув в тюрьме, возрождаемся снова
Нас сотни, нас тысячи, тьмы –
И мы в миллионы крылатое слово
Бросаем из нашей тюрьмы:

И слово зажжёт миллионы усталых,
Но рвущихся к воле сердец
И здесь, на развалинах стен обветшалых,
Воздвигнем роскошный дворец
Под сенью знамён ослепительно алых
Да здравствует враг наш – свинец!

…Пуля-дура, учи меня жить
Атеист, научи меня верить… С тех пор прошло пять лет, а пластинка не сменилась, разнообразясь разве что Czerwony sztandart и «Песней пролетариев» Богданова, ах да, она регулярно заливалась вермутом, красным полусладким, водкой, «отвёртками» и вообще – чем то фруктовым, и издавала, помимо наших диссонансных воплей жутковатый фидбэк. Позднее он будет наречён «нойзом», и воспроизведён в многочисленных постингах, сабжах, публикациях в жанре «сетература». Многим он столь полюбился, что эти многие соглашались не слышать, фильтровать шумливые семантические коды, складывающиеся в нечто вроде:

Погибшие братья, вам – вечный покой,
Убийцам – навеки проклятье!
Погибли вы смело в борьбе роковой
За нашу свободу и счастье… («Жертвам царизма», автор неизвестен. Публикуемо по сборнику «Пролетарские поэты», датировано 1905 годом)

И вышесказанного вы и сами сможете сделать выводы: протри пластинку обыкновенным медицинским спиртом, и слушатели перестанут различать уникальную тональность и ритмику, за ввергающим в произвольные конвульсии омерзения рёвом марксистских лозунгов пополам с актуальным как никогда “Die Rossen Kommen!”, имеющих свойство непроизвольной модификации в «Зиг Хайль!» и «Слава России!». Друзья мои, оставшиеся далеко позади, ибо вы ныряли в автономное плаванье по житейским морям, уже без нарукавных повязок и нашивок с орудиями труда. Где ваша бескомпромиссная серпастость-молоткастость, когда вы так и не нашли баланса между молодой дерзостью и зверской запойностью? Молчите? Сказать нечего, вот и молчи, говно!

Нет, доктрин излагать не хочется. Да и вообще нечего излагать – всё равно что изолгаться. Изгаляться. Чёрт, а ведь забавные цепочки получаются, придётся продолжить, пока не выгорает запал. Трубка погасла – ещё один аргумент в пользу континуума, так что наведём объективы, следует не пропустить некоторые немаловажные нюансы. Несколько часов назад из под пальцев моего друга были высечены искры, и выжгли афоризм давности седой: «творчество не должно быть зависимо от алкоголя». А оно и так независимо, парирую я, и кажется, интонации в тот моменты были вовсе не убедительны, если не сказать сильней. Если искусству в единичной ипостаси можно было хранить супружескую (и патологическую в своей назойливости) верность, то литературе – никогда; не успевши ей изменить, окажешься рогат сам, и будешь цепляться за люстры, за вешалки и прочие посторонние предметы, а виновником тому будет не иначе как алкоголь, ибо они, письмо художественное (сцуканах) и алкоголь одного поля ягодки, и балуются инцестуальным сексом, оставаясь в блаженном неведении о греховности своих страстей. Забавно, да? Раскодирую: хорошая литература опьяняет словом. Она пропитывает мозг, овевает мышление своими ароматными парами, щекочет чувственность, мотивирует твоё поведение, дорогой читатель, подпавший под её чары, ты обречён кокетничать и скандалить с нею, иначе она тебя покинет, увлёкши за собой квартет муз письменной культуры, твои желания, твои творческие замыслы, твою необузданную похоть к недостаточным и неудовлетворённым впечатлениям. И только. Алкоголь внушает твоему мышлению новые методы контроля и управления реальностью, вероятно, дающие больший эффект, чем прагматическая трезвость, он существует то как стимул к целеустремлённому, центробежному (бывало) движению, то как подавляющий твою излишнюю в некоторых ситуациях страстность, моделирует твоё сознание, не вступая в конфликт со всеми прочими элементами, внутренними и внешними, близкими и посторонними. Я испытал и изведал обе сферы, обе вариации этих феноменов. Мне остаётся их совместить в должной пропорции, что бы не случалось передозировок ни тем, ни другим. Это – искусство бытия, а не то, что вы подумали, не бисексуальные беспорядочные соития, плодом которых вы подразумеваете подобные тексты. Но в данный момент я уже трезв, проспался спустя три четверти литра «Ватерлоо». Всем рекомендую.

И попрошу заметить, что ни о каком страдании, насилии над самим собой, в чём Мережковский усматривал (дурак!) следствия дуализма мышления, парадоксальности человеческой природы не может быть и речи. Достоевский, которого принято расценивать как эталон страдальца за бинарность, мающегося меж граней добра и зла (?), попросту переборщил с дозировкой. Текст суть – бумажная водка, им можно круто повредить печень, почки и желудок, особенно, когда пишется в галопирующей спешке, да ещё и натощак. Мой вам совет, бывалого запойного писаря: не пишите натощак, разве что похмелившись афоризмом, раз уж с утра ногой в штанину не попадаете. И не пытайтесь перехитрить свой собственный организм, ожидая от него запуска резервных запасов топлива, на котором работает ваш (а чей же ещё) талант – пожалеете потом, обнаруживши, что за неделю исчерпали весь свой творческий потенциал, и уткнулись физиономией в канаву, полную лексического компоста, годного разве что грядки ЖиЖучные удобрять. Некоторые в этом преуспевают, в сельскохозяйственной сфере виртуальной деятельности, я бы пальцем показал, да незачем.

Опять, как в годы золотые
Три стёртых треплются шлеи
И вязнут спицы расписные
В расхлябанные колеи
<...>
И невозможное возможно,
Дорога долгая легка
Когда блеснёт в дали дорожной
Мгновенный взор из-под платка
Когда звенит тоскою осторожной
Глухая песня ямщика… (А. Бл. 18 октября 1908 года)

…И всё такое. Следует заметить, ну, давайте, замечайте сами, не век же мне вам подсказывать, что большинство поэтов Серебряного века были сильными пейзажистами, умозрительной, «спекулятивной» поэзией если не брезговали, то, по крайней мере, пренебрегали, ибо нехуй париться с эзотерической символикой, если прямо перед тобой расстилается набитая дремучим этническим мистицизмом, степь, и бубенцы тянут версту за верстой один и тот же медитативный мотив, сон настиг там, где его не ждали, и как только поэзия выкарабкалась из блаженных салонов с щебечущими кокотками, после щепотки морфия обратившиеся сизыми голубками с пылающими очами суккубов, поэты принялись за рисование. Это у них недурно получалось, уж не дайте соврать. То, что Брюсов, Бальмонт и Гумилёв начинали с «чистого символизма» (нонсенс, кстати) – ни о чём не свидетельствует, весь этот узкий круг, страшно далёки от народа, был сущим художеством, изобразительность без примесей, воспроизведение объекта и его форм, но не Идеи объекта, ну, не давалась символистам мысль, и они не больно горевали по этому поводу. Они учились сами, друг у друга – впечатлениям и впечатлительности, как если бы не обладали этой способностью с рождения. Эту же практику распространяли и проповедовали. Первые всходы такового принципа ведения общественных хозяйств ужаснули самих символистов: записавшиеся в декаденты и модернисты ( в целом и частном) персонажи онтологических романов, поэм, поэз и новелл перестали различать бытие частного, реального по факту, и заведомо вымышленного. Пишем все биографию, а затем воплощаем её практически, что может быть проще. Блять, прописная истина, а ведь повторяюсь, им буду повторяться впредь – припоздал с рождением, угодил в эпоху пост-модерна, да ещё – в самый эпицентр, где ведётся многолетняя грызня за реализм, и против него. Я так думаю, мы победим. Потому что жест на нашей стороне. Модернисты сдали позиции, обратившись в персонажей литературной мифологии, и, ergo, их жест теперь не более чем мерцание скрывшегося в пыльном уголке фантома, мерещащегося в сумерках нам, эпигонам, внезапно учуявшим запашок свободы от текста, отныне подчинённого нам, и только нам. Мы крадём их идеи и средства, потому что – можем, а раз можем – имеем право, имеющий право да подтолкнёт падающего, и добьёт ногами. О! Вот это жест, достойный полотен современного авангарда! Это вам не театральное заламывание ручек бледных до хруста в локтях и запястьях, не те времена, когда надрывом выразительности крайней и бескрайней можно было как минимум, пощекотать, теперь же ходовым жестом считается взброшенная вперёд ладонью правая рука, и сквозь стиснутые в благородной ярости зубы с присвистом громогласное «ХАЙЛЬ!!». «Замечательно выходит» (с), стоит нам накинуть на физиономию маску свирепости, мы сразу становимся фотогеничны што пиздец, а уж когда позируем при тотемном орле-е-е…

Ну, хорошо. При чём тут алкоголь? Он в данной ситуации неизбежен. Бог, как известно, карает за многие грехи, Сатана не прощает только предательства, и мой временный отказ от алкоголя оказался тем самым предательством прописных истин, которые я только что выложил, как козырные карты на стол. Гордо, но бесстрастно, потому как нечем кичиться. Надо не смиряться с истинной, смирение вообще не есть сатанинская добродетель, но обращаться с ней, как с терпимым, ещё не приручённым, но очень коварным зверьём. Иначе она пожрёт собственного владельца. У меня была своя карманная истина – в том, что я именно таков, обернувшись иным – предал не только Своих, но и себя самого. Я лишь выполняю добросовестно то, что у меня лучше всего получается. Алкоголь мне доверяет. Я доверяю ему. Пока я жив – ни одна рюмка не будет вылита в раковину, ни одна бутылка не будет вышвырнута в окно до опорожнения. Это и есть счастье сознания, что ТАК И ДОЛЖНО БЫТЬ. Выдохнул напоследок, с клубами коньячного дымка с трубки: «Камраден! Ойне Ройе!!», и зачал новый акриловый сон.

Бёздегъ Поминки пост-модерниста. Тетраптих первый. В главных ролях (хронологический беспорядок):

Норд – антитоталитарист, фольклорный элемент

Лилька – аст_артистка, основоположница

Лек – пчеловод, властелин опилок

Рептиль – агент Смит, матричная честь и совесть

Часть Первая. «Из хроник полицейского государства».

Норд совсем отчаялся одолеть индивидуалистский бифштекс. Индивидуалистский – в традиционном смысле, то есть – неделимый. И Норду ничего не оставалось как вцепиться в него зубами, и рвать, и метать, покуда гарнир не поспеет восвояси. На кухню. Гарнир был фасолью, облитой чем-то очень знакомым, но вспомнить обливающее было сложнее, чем сюжет «Улисса», потому что его попросту было не отличить от прочих элементарных частиц, не говоря уже о жирах, белках и углеводах, так и кишевших под вилкою Норда. Пока белки, жиры и углеводы кишели, к столу рвущего и мечущего Норда явился метрдотель, явился и грянул, как гром среди ясного неба, и застал Норда врасплох. На бэйджике с Лого ресторации значилось «Годо», и физиономия у Годо была, мягко говоря, аховая – как у закоренелого ахтунга и щербатого «Фольксвагена». Годо с минуту наблюдал за борение Норда, после чего открыл капот, и начал бесстыже принюхиваться: а белки, жиры и углеводы продолжали кишеть, всё им нипочём, ни тоски, ни любви, ни жалости. Да, кстати, метродотель так же был похож на диктатора острова Борнеа, как и на Гераклита – он был настолько тёмен, что дождь проливался сквозь крышу из концентрированных туч, когда он хмурился. После внушительного вздоха и решительного выдоха метрдотель произнёс ничего не выражающим кроме цитаты Веркора голосом:
- В вашей тарелке блюдо, которого нет в меню.
Норд оглушительно хлопнул ресницами как входной дверью общественного сортира;
- То есть как это? Я же заказал обычный бифштекс? Так… ; ответил Норд и опять лязгнул ресницами, как рыцарь забралом.
Метрдотель зевнул и с зёвом протя
жённости пустыни Гоби повторил:
- В вашей тарелке блюдо, которого нет в меню.
Норду хотелось ещё раз стукнуть ресницами, но ему не позволили. Не успел он и сморгнуть, как перед ним на месте метрдотеля образовался повар ресторации.
- В вашей тарелке блюдо, которого нет в меню; только и смог, что буркнуть облачённый в хлопчатобумажный саван субъект с колпачком от фломастера на голове.
- Понимаете, - вступился Норд в свою проваливающуюся на ровном месте защиту – Я так спешил, что просто не сумел разобрать, что мне поднесли, я очень голоден, поэтому начал вкушать первое попавшееся, то, что принёс официант, и…
Норду не пришлось больше дребенькнуть ресницами: повара оттеснил Директор ресторации, да так ловко, что от повара один колпачок от фломастера остался. И колпачок закатился под какой-то сумбурно неприметный столик в углу, где его так и не нашли. Директор молвил так, что разлилось шампанское в радиусе трёхсот метров из закупоренных бутылок:
- В вашей тарелке блюдо, которого нет в меню.
- Видите ли, - вступился снова Норд, считая своё дело правым, - Я был весьма рассеян, ну, вы понимаете, столько часов в пути, сколько суеты на работе, я так проголодался, потому что там и моргнуть спокойно нельзя, такой напряжённый график, мне…
Но директор не внемлет слову Нордову, ибо исчез за…, а может – вообще из тварного мира, и место его занял милиционер. Кокарда на челе его так сияла, что Норд зажмурился, и даже чихнул, хотя в ресторации уже было сумрачно, потому как несмотря на позднее-вечерний час ламп не зажигали:
- В вашей тарелке блюдо, которого нет в меню.
- Товарищ лейтенант, - взмолился Норд, - прошу прощения, но я так устал, что не смог отличить даже то, что лежало у меня под носом, у меня вообще к вечеру ослабляется зрение, я начинаю путать буквы, и при этом, заметьте, я совершенно, ну ни капельки не выпил, я вообще не пью ни натощак, ни сытым…
Сияющая кокарда последний раз мелькнула искоркой в ночи и возник начальник ОВД, с Волосами Вероники на погонах. В этом момент Норду показалось, что он теряет сознание, хотя это просто на улице хулиганьё разбило последний работающий фонарь, луч которого был единственным источником света в покинутом всеми помещёнии. Изо тьмы раздался голос, произнесённый с характерным щелчком языка, будто некто дёрнул затвор:
- В вашей тарелке блюдо, которого нет в меню.
- Понимаете, - разбивающей сердца интонацией начал Норд, - Я признаю свою вину, да, я был весьма не внимателен, и даже более того, я раскаиваюсь, я признаю свою существенную ошибку, поверьте в мою искренность, я…
Внезапно Норда ошеломил буквально трактуемый взрыв электрического света: его беззащитные глаза пробуравил прямой луч настольной лампы, исподтишка поднятой прямо на уровне Нордова лица. Свет был направлен подполковником ГРУ, работающего по стечению курьёзных обстоятельств в ФСБ, и всё, что он мог сказать Норду:
- Признавайтесь во всём! Признавайтесь в том, что вы делали, и чего не делали, но всегда хотели сделать! Признавайтесь, иначе будут бить. Повторяю: будут бить!...

Часть Вторая. «Весёлые трапезы».

Храм был взращён на холме: утверждалось, что с он возведён в три дня, в чём усомниться амбивалентно отягощению первородным грехом, и за это пороли сырыми вениками из астрагала, и все усомнившиеся в минуты слабостей рассудка поддакивали: истинны слова твои, подкреплённые посвистом веника в воздухе. Чьи слова? До нас доносятся слухи, что трёхдневный срок возведения от первого кирпичика до последней бронзовой завитушки на балконе был указан в контракте клиентом. С кем был заключен контракт? Да простит им боженька, вопрошающих неуёмно, ибо заикнуться о том всё равно что икнуть в обедню да ещё пустив газы, отчего свечки закоптят. Так что помалкивайте, помалкивайте, господа хорошие, с вас и трёх дней сроку хватит. Но есть особая категория чтецов и чтитушек, которым и этого недостаточно, ничто их не убережёт от каверзного любопытства, и они в унисон гундосят, попрошайки у Слова всех слов, вымаливая стружку шлифованной истины. Узнают, что когда то в памятные, но баснословные времена храм обладал девятью колоннами, но за прошедшее столетие их убавилось на две, потому как окрестности были густо заселены мраморными термитами, в голодные годы пожирающие даже базальт. Обглоданные колонны в скорости заменили, и с тех пор ситуация с насекомыми-камнетёсами повторяется из года в год. Но что до этого владелице… ой! Я, кажется, всё-таки проболтался, ну да не стоит огорчаться, мало ли кому сегодня выпало счастье быть совладелицей Храма, выстроенного за трое оборотов шарика земного вокруг своей оси? Хозяюшка не больно огорчалась, наблюдая, как по двум из девяти колонн ожесточённо карабкаются когорты мраморных термитов, и шелестят, и шелестят жвальцами, лишь в микроскоп различимыми. А всё лишь потому, что кто-то слишком много ест, и застревает в проходе, там и тихонечко, без излишних экстатических конвульсий, помирает, а души погибших, как известно, питают Храм ибо тяжелы души регулярно погибших, тяжелей шестнадцати тонн, достаточных, что бы выдержать давление триглифа и фронтона, вздутых барельефами на сюжет сатрунистской мифологии. Потому хозяюшка если не беспечна, до опричиненными страхами обвала не мается, есть же чему радоваться кроме регулярного клика курсором в кнопочку «обновить» на панели браузера.
А в проходе каком? Застревают-то? О, если вы до сих пор не осматривали храм в полевой бинокль, вас не стоит утруждать объяснениями: всё равно ничего не поймёте.
С недобрых недавних времён Царь Голод гнал страждущих к Храму, далеко за пределы которого из подпольных кухонь разносился ветрами аромат восхищающих даже трезвенников и директоров ресторанов блюд. И свинины там было более, чем в притчах о спаситишке с Легионом, она, простите уж великодушно за тщетность попыток подыскать лучший эпитет – благоухала. Что за дрянь эта натуралистическая поэзия, слюняво славословящая «ароматы» утренних лугов с разъедающей сопатку примесью офриса и чемерицы – тьфу, дрянь, эмпирический гадюшник, вы никогда не вдыхали полной грудью чад с окорочка или грудинки несущийся с крышки сковороды, а теперь представьте, что вы нюхнули само содержимое столовой утвари? А, каково!? Брякнитесь оземь, кто крепче стоит на ногах, а в экстренных ситуация хватайтесь за поручень, за любой вертикальный предмет (кроме груди ближайшей дамы – вас не поймут окружающие), подходящий для опоры, а потом медленно, тоскливо сползайте по траектории ньютонова яблока и теряете, теряйте ум, честь и совесть, сознание, и все прочие «подлежащие» части речи – оно того стоит!
Но спешащих к застолью в Храме ждало жёсткая фрустрация: они были не способны достичь искомой цели, чем способствовали заросли терновника, окружающие Храм со всех трёзсот шестидесяти градусов окружности. Хуже всего приходилось кисейным барышням в кружевных панталонах – шипы тёрна рвали в клочья их одеяния вплоть до исподнего, отчего их увязшие в непроницаемых зарослях трупы напоминали прародительницу рода человеческого до грехопадения (опять это шовинистское словцо). Хотелось бы спросить, а каких, пардон, гениталий им требовалось мереть исполосованными колючими ветвями в юную трепетную плоть? Но, нельзя, нельзя сегодня таких вопросов задавать, завтра можно, так что ответим вчера: просто в этой новелле вообще будет много крови… если бы она не кончилась раньше времени. Так вот, закругляем острые углы: даже самая живучая кисейная сволочь не могла достичь Храма пешим ходом, а от атаки с воздуха, ковровых бомбардировок и высадки десанта храм оберегала Воля Самого, строителя миров, а вовсе не того, кто благодаря фальсифицированию исторических документов узурпировал сию честь. Особо живучая кисейная сволочь непременно спотыкалась об трамвайные рельсы, в тринадцать колец окружающие Храм, и её, вне зависимости от возраста, пола и сексуальной ориентации переезжал некстати поспевший по расписанию трамвай. Отрезавший, как правило – голову, но иногда и ноги, что бы первые водружались на шесты а вторые скармливались домашней скотине вроде пяточков. О том, куда исчезали остальные фрагменты павших тел, до сих пор ведутся горяченькие споры между теологами, антрополагами и педерастами в Академии Наук.

Часть Третья. «Немыслимое усилие мысли».

…В нашей пещерке сухо, уютно, вовсе не затхло и даже весело, когда нам на государственный праздник привозят карамель и ириски. С другой стороны, мы находимся в крайне невыгодном положении непривилегированного класса, о чём страдаем крайне редко, и вообще – у нас всё крайне, даже ириски, совсем уж за_крайние, будто бы выпавшие из нашего бытия насовсем. Но ириски нам необходимы как жизнь, они дают возможно хотя бы в течении ста восьмидесяти секунд сосредотачиваться на иных предметах, кроме опилок. Карамель, да, хорошая вещь, но они скоротечнее ирисок, поэтому мы предпочитаем запасаться ими впрок, и в очень больших количествах, а опилки всё сыпятся, и оседают, и скапливаются, смотри, не зевай, упустишь свою порцию, не перевыполнишь суточный план, а выполнять его надо, нельзя не перевыполнить, нам и так вверена слишком малая ответственность, да какая там ответственность, так, тридцать третья долька от ответственности, которую опять таки перевыполняет обладатель и бессменный пользователь пещерки. Таково наше бытие.
Пещерка наша не мала, но и не велика, я рассчитываю, исходя из собственного небогатого полуторамесячного трудового опыта, перелететь от одной стены к другой прямо по диаметру стоит нам всем около восьмидесяти секунд, но эта номинальная стоимость учреждена исключительно в рамках исключений из правил: времени у нас нет совсем, впереди катиться клубочек вечности, мы только послушно следуем за ним, еле поспеваем, и всё же – успеваем к указанному сроку в указанных нормативах. Наверное в силу этих умеренно ограниченных внутренних пространств, и абсолютная несущественность пространств внешних заставляет рано или поздно забывать как из наших беспредельно замкнутых умозрительных кругов происходит коллективная и индивидуальная мысль: вот, посмотрите, только что я спросил свою напарницу «ответственность», и всё, что смогла она выжжужать было дежурным:

«зззззззжжжжжжжжжжжанята»

Больше ей нечего было произнести, и она устремилась к очередной насыпи опилок, с меткой на кадждой крупинке «unsorted». А кроме того, могу вас заверить, что из восемнадцати тысяч моих коллег только несколько сотен способны выражать свои мысли, и около четверти общего числа способны мыслить фразами, например такими:

«Наше существование непосредственно зависит от прибывающих во внутреннее пространство и пребывающих во внутреннем пространстве опилок».

По устным сказаниям предыдущего поколения, многие представители которого умирали сразу же после произношения речи нам, тогда ещё совершенно несмышлёным и понятия не имеющим об опилках, утверждалось, что именно это словосочетание было начертано на потолке пещерки, с которого и валился самовоспроизводящийся материал нашего бытия. Но, к сожалению, я принадлежу к поколению. Которое не наделено способностью чтения, я могу только мыслить и рассуждать с самим собой, потому что больше повествовать не кому, до появления нового поколения остаётся ещё несколько лет, и, как я давно уже подозреваю, в Планированном Самим обновлении контингента я не имею особого значения. Особи, которые наделены выдающимися качествами, давно уже выделены из общего числа, они помечены особым тавро с надписью «self-restrained», и обязаны будут в указанный час в ограниченные сроки выплеснуть всю необходимую для функционирования нашего сообщества информацию, в первую очередь – от технике безопасности, которую, волей и неволей синхронно приходится нарушать. Скажем, когда сквозь чудовищную толщу опилок начинают проступать какие-то дурманящие пары, от которых практически невозможно уберечься, можно лишь сконцентрироваться на полной бездеятельности, потому что достаточно двух-трёх минут работать в такой аварийной ситуации, что бы окочуриться. У нас это так и называется: «Окочуренные паром». Что это означает практически никто не знает, для нас не существует понятия «исчезновение из внутренних пространств» в различных вариациях часто упоминаемого обладателем пещерки. Сейчас, в данный момент он не поминает это словосочетание, по всему внутреннему пространству волнами расходится странные звуки, складывающиеся в слова: «Опять от меня сбежала последняя элетричка…» понимание которых крайне, опять же крайне затруднено тем обстоятельством, что я, как и все прочие крайне присутствующие не придаём крайнего значения крайне сбегающим электричкам, более того, мы крайне недоумеваем, что есть крайне электричка, почему ей надлежит быть крайне последней, и чем вообще это крайне должно закончиться.

А что вы от нас хотели? Мы крайне неправильные пчёлы и делаем крайне неправильный мёд.

(примечание главного редактора: Все эти умозаключения воспроизводились в устной форме в течении шестнадцати суток, четырех часов, двадцати семи минут и одной десятой секунды.)

Часть Четвёртая. «Речь, произнесённая на торжественном открытии Мемориальной Скамейки».

…Мне не хотелось бы превращать это выступление в политический акт, но, тем не менее, в перспективе случившихся не так давно события я просто обязан это сделать. Потому что всё, что происходило до этого Открытия, и всё, что должн6о произойти в ближайшем будущем будет не иначе как политикой, каждый из присутствующих здесь будет непосредственным участником политических события, политического процесса, захватившего все категории пользователей и затронувшей саму структуру нашего общества. Причиной тому было радикальное, конструктивно разработанное и виртуозно выполненное вмешательство в политический процесс нашего общества, целью которого было не иначе как разрушение самой мультифункциональной политической системы. Это человек, которого мы все можем помянуть добрым словом, но никто не выразит при этом своих сокровенных, абсолютно субъективных, частных, интимных, как сказал бы наш коллега, мнений и умозаключений, был способен в одночасье уничтожить сам базис нашего общества, что его удержало от этого опрометчивого поступка? Я отвечу всё же, хотя каждый из присутствующих, а также все, имеющие возможность посредством средств массовой информации быть свидетелями этого Открытия, знают ответ: Политика суть искусственное образование более высокого порядка, заложенное не в социальную структуру, но в само человеческое мышление, в котором, как свидетельствует как и классическая философия, так и современные позитивные научные дисциплины, все составляющие элементы непосредственно связаны и зависимы друг от друга. Уничтожение одного немедленно повлечёт за собой аннигиляцию остальных, и всем рационально мыслящим людям представляется сомнительным преодоление политики, как данной самой природой доминанты мышления.
Покойный был человеком мечты, человеком идеи, и вот, подобно Икару он вознёсся к вершинам человеческой мысли, и обжёг свои крыла о палящие лучи её, тем страшнее было его падение, тем глубже он низвергся с тех вершин, которых достиг. Знание наказуемо самим обладанием тайн, это непосильная человеческой памяти и сознанию ноша, это дар, которым невозможно воспользоваться одному. Да, он вместе со знаменем и нёс свою идею «ангажированности», приобщённости к Тайне, едва ли он сознавал, чем чревато распространение Идеи, эпидемии идеи, готовых в любое мгновенье выразиться в самых негативных качествах. О, парадоксальная человеческая природа, мы все тому свидетели, ежедневно, каждую сотую секунды, и не перестаём изумляться не устаём разочаровываться, и вновь продолжаем поступать в соответствии диктата сиюминутной прихоти, к программированию которой наше сообщество не имеет ни малейшего отношения. Что мы могли предложить в качестве альтернативного, бескровного решения возникшей проблемной ситуации, если не решительно пресечь попытки взломать политическую структуру всего мира, добившись свободы, существование при которой будет постоянно омрачаться с каждым часом, как только память укажет на Порядок, более чем приятный страждущему покоя и благополучия человеческому разуму. Не этого ли он хотел, покойный Н.? Нет, его чаянья были устремлены на человека, преданного им самим на заклание, будто бы способного на содружество, на сотрудничество, на любовь, в конце концов, к дальнему своему, к тому, кто разделит с ним его жизненные тяготы, его полные отчаянья и скорбей идеи, его страсти, его ПОЛИТИКУ, столь расходящуюся в мнениях большинства. Предательство он изведал, его предавали достаточно часто, что бы он не смог вовремя одуматься, отказаться от своей участи, предписанной мировой, давайте уж не боятся этого слова, Волей. Был ли он волен, были ему подвластны собственные противоречия, мог ли он примирить их, примирившись с самим собой. Нет, трижды нет, ему, для утверждения свое единоличной воли было необходимо, остро необходимо предать миллиарды, и что же, во имя избранного человечества он категорично отказывается от общего спасение, покойный не знал, в чём заключается это спасение, но беспрекословно следовал своей, быть может и святой, но всё же бесчеловечной убеждённости. Его необходимость, в отличие от априорной необходимости классической философии не слушала не только убеждений, но и увещаний рассудка, координирующего ваши, не мои, само собой разумеется, действия в соответствии с чувственным опытом. Он, благодаря хитрейшим манипуляциям электронных средств, преодолел условную общепринятую эмпирику, да, это было эпохальным дерзновением, если бы шесть миллиардов вслед за ним почувствовали ослабление гравитации, обучились телекинезу и перестали интересоваться политикой. Признаться вам, мне лично в чём-то завидно покойному: он смог раз и навсегда отринуть политическую мысль, которую я вынужден обрабатывать круглосуточно, модифицировать её, контролировать её, уничтожать там, где она становится опасна, и поощрять там, где она эффективна. А покойному были безразличны даже те избранные полтора миллиарда тех, кто укрывается в политике как под одеялом, скрывается в ней от мелочей бытия, раздражающих своей неизбежностью, назойливостью, Политика помогла им гармонично организовать своё мышление и примириться с ним. Но какое дело было до этой приземленной, предельной, отрицающей божественное во всех смыслах, в человеке, уважаемому покойному? Никакого. Он вызвал политику на поединок, причём требуя чуть ли не правил рыцарского турнира, страхуясь от ударов в спину, он, чья совесть не чиста перед всем человечеством, требовал благородства и справедливости! И потому – проиграл, не умея сознавать ошибки и поражения, он боролся против той, что породила его: мета_политики, выражающей суть человека, а покойный, несмотря на все недоразумения в базе данных и системе оставался им. Поэтому он умер.

Всё, спасибо за предоставленное слово и внимание. Всё поняли? Рррррразойдись!

Бёзднегъ Поминки пост-модерниста. Тетраптих второй.

В главных ролях (хронологический беспорядок):

Селена – радужная цветочница, вербена

Люденс – реагентор и плантатор одуванчиков, изготовитель вин.

Кир – камюнный сартрист, эсхатолог.

Алот – пуантилист в юности, гиперцептер.

И ещё кто-то.

Часть Пятая. «Мезонин без дома».

Тем, кто хохочет навзрыд уже ничто не поможет. Эти сны длятся уже двадцать лет, двадцать лет прерывистых вздохов, выдохов, созвездий, лепестков, табачной крошки, микросхем, карточек оплаты, стержней гелиевых ручек, медных труб, ёмкостей от кварты и более, слов в уголки и к центру, островов, ракушек, гальки, и многого прочего, что в памяти не удерживается никакими скотчами и моментальными клеями. Когда-то давно, тысячелетия, пожалуй, назад, человек считал память внедрённым в сознание элементом, ответственным за сбор и сортировку поступающей через таможенные пункты органов чувств информацией, сведений. Теперь же всё совсем не так, сменили акценты, сменили интонации, и вот уже даже те немногочисленные предметы, перечисленные мной, принадлежат только этой записи, которую некому прочесть, кроме меня. Откуда-то возникли знаки, самостоятельно сложившиеся в эти строки, и читаются мной нараспев, как заклинание, как в последний день жизни усиленно вспоминаемая цитата давно прочитанной повести, так и не вспомнившаяся, не проступившая сквозь слой пеплу случайно обронённой в костёр серебряной брошью, лишь мелькнула краешком, завитушкой орнамента, и безвозвратно исчезла. Поманив за собой. Так и я – увлечён этой безделушкой, и провалился в пепел, поглотивший меня целиком, который пропускает сквозь частицы свои ровно столько воздуха, что бы не задохнуться, ровно столько влаги, что бы не погибнуть от обезвоживания организма, ровно столько тепла, что бы не оледенеть, в этой бесконечной полярной ночи.

Ночь настала своевременно. Все громкие паникой в прессе судебные процессы были завершены досрочно, но справедливо, войны прекращены, ибо нечего стало делить, семьи распадались, восстанавливались, упразднялись государством, церковь не вникала в политику, политика не вникала в семейный быт, и все были счастливы от тягот своих персональных участей. Возможно, это уже были не вполне люди, быть может это было вовсе не человечество с укоренившимися пагубными традициями, но они, по крайней мере, сохраняли свою убеждённость относительно собственной человеческой природы. Для того, что бы не запамятовать своё прошлое, они начали составлять «Зелёные списки», куда вносили все утратившие значение былое, настоящее будущее, слова. Они писались от руки, и как правило – небрежно, потому нередко повторялись подряд по десятку раз, а для чего нужна была аккуратность и прилежность, когда весь мир вспух как волдырь от сыворотки счастья? С каждым днём Зелёные списки полнились новыми словами, беспрестанным потоком слов, их становилось всё больше и больше, и многие опасались, что в конечном итоге их станет невозможно прочесть, ни целиком, ни частично. Так и получилось.

К естественному порядку вещей никто и не думал возвращаться, в том не было потребностей, и потребности вообще исчезали, им переставали уделять былое, настоящее и будущее значение, в Зелёном списке замелькала неряшливые росписи «Потребность», иногда в единственном, порой – во множественном числе. Человек разучился желать сразу же после того, как где-нибудь на земном шаре раздался последний выстрел, подписан последний вердикт, утверждена последняя амнистия, ибо нарушать закон всех религиозных доктрин и государственностей стало невозможным в отсутствие самих государств и религий. Смерть бога невозможно было провозгласить – он умер от старости, запущенной чесотки и венерических заболеваний, о чём свидетельствовали многочисленные, нет, теперь уже бесчисленные церкви, обращающиеся то в склады хлебобулочных изделий, то в лупанарии, то в оружейные цеха, то в госпитали для военнопленных. Но теперь всё иначе, и никто не нуждается во всех четырёх ипостасях церкви, а на самом деле – гораздо большего числа вариаций реконструкции архитектурных памятников.

К тому же, если до Ночи многие сомневались в присутствии бога вовне и внутри, то теперь, после внесения в Зелёные списки слов бог, религия, церковь человек перестал чувствовать разницу между зависимостью и свободой, после чего были упразднены слова «обязанность и «ответственность». И действительно, обратившись к элементарной логике, человек посчитал себя не обязанным отвечать, как и ответ счёл возможным признать человека не обязательным к удовлетворению его нужд, раз уж он ни в чём не испытывает потребностей.

Я был свидетелем тому. Я попытался прочесть если не одну десятую, то хотя бы одну тысячную всех листов, сложенных у подножия любого приличного по габаритам монументального здания. Один из последних скрипторов, классифицирующих списки, выдвигал предложение сжечь все до единого листы с этими неразборчивыми каракулями, но к его доводам, к моему счастью, не прислушались – я тогда был ещё слишком мал, что бы понимать вершащиеся процессы, катализирующие циклическое движение судеб человечества. Позже я был, возможнео… следует не сдаваться… подобрать слово… да, я был обрадован вежливому отказы. И теперь я держу в руках пластиковую дощечку размеров приблизительно печатного листа, и понимаю, что это суть моя память, моя единоличная память, отнюдь не коллективная, начертанная на всех остальных листах. Мне с каждым днём становиться всё сложнее чувствовать, в том числе осязать эту дощечку, выводить эти слова на ней, потому я спешу, что станется с нею, если я раз и навсегда перестану ощущать её теплоту?

Мне приходилось спешить всего несколько раз за весь срок своего существования, таков был установленный лимит на то, что кто-то нарёк забавным словом rush. Оно тоже было внесено в Зелёные списки, два года назад, раскладывая стопками перед собой листы, я выделил его красным карандашом, обвёл ярким овалом, с тех пор оно запало мне… трудно подобрать с слово… в память? Но моя память – здесь, на этом листе, я стараюсь её не упустить, не потерять так же, как и многие другие признанные лексическим атавизмом слова. Да и СМЫСЛЫ тоже. Так что излагаю очень быстро и очень просто, иначе едва ли получиться передать кому-нибудь… ещё, человеку? Возможно. Передать эти сведенья.

Впервые я увидел её на балконе с орнаментом на карнизе. Орнамент мне показался нелепым, грубые эклектичные загогульки, на кончиках которых – виноградный лист, или шишечка, что само по себе кажется безвкусным. Внешность девушки… знаете, мы потерявшие нити языка, позволяющие оплести внешний образ словами, создать эдакий языковый кокон, я принадлежу к этому поколению, я не способен передавать своей памяти то, что в ранние времена, в иные годы называлось бы чудом. Простым чудом, элементарной «чудесностью», когда только и можешь промямлить: - глаза разбежались, и забыли дорогу назад. Так и смотрел, как она губкой протирала листья растения, название которого я, скорее всего, пропустил в списках, того же цвета, что и сочные, мясистые листы, ленно и благосклонно впитывающие влагу. Цветы его, растения, были не крупными, говорят, мастера живописи могли изображать такие с фотографической точностью тремя мазками кисти, но теперь картин никто не пишет, да и цветы оставляют в коллективной памяти ничего, кроме равнодушия. И всё же, несмотря на свою несомненную коллективность, я осмелился спросить:
- Что вы делаете?
Голос её отличался от нашего, я даже дрогнул, когда услышал интонации живости, наслаждения звуками человеческого голоса, что нам не свойственно, да и мы редко говорим, многие слишком убеждённо молчат, преисполненные сознательности, но никак не ответственности этого молчания, она же говорила так, что и молчание бы встрепенулось и отлегло, как испытанное в былые времена чувство печали.
- Ухаживаю за цветами. Вам нравятся цветы?
Что бы мне ещё ответить? Я только задал следующий вопрос, потому что не подобрал слов, в общем-то, эти слова должны быть достаточно краткими, да, я их напряжённо вспоминал, и она видела, на лице её прочитывалось, если не сказать – просматривалась смесь сочувствия с ироничной, но беззлобной иронией. Так и не нашёлся.
- А для чего это нужно? И для кого?, - спросил я опять, и второй подряд вопрос без внятных объяснений девушку нисколько не смутил.
- Мне это нужно. И моим близким нужно (да, так она и сказала – близким). Да и всем это необходимо, оставив в пределах своего времени лучшее, и забыв всё остальное. А вы забыли не различая, что следовало помнить. Даже ты, не смог односложно ответить «да» или «нет». А ведь когда не будет этих цветов, тебе незачем будет ответить ни того, ни другого.
И она улыбалась. Как и всегда. Всем.

Так и есть – пепел прибрал меня к атомарной структуре, Ночь с каждым часом всё гуще, уместно сравнение с кофе, досыпаемым ложкой за ложкой в кипяток, и размешиваемого, размешиваемого. Ветер месит Ночь, но не развеет пепел. В который ушли все мы, ни о чём не жалея и не тоскуя. Всё, что осталось от памяти, длившейся не одну сотню листов, вот этот текст, он увяз вместе со мной, я могу удерживать его только двумя пальцами, надеясь, что он не ускользнёт от меня вместе с оползнем. А я останусь. С единственными цветами в безлистной памяти, с единственной улыбкой на всю вечность, длящуюся уже здесь и сейчас.

… А всего то была одна водородная бомба.

Часть Шестая. «Без вина виноватые».

Дверь была распахнута настежь, и слегка колебалась на ветру, будто раздумывая, закрыться ли напрочь, или же поболтаться ещё в своё удовольствие. Дверь, к слову, обладала некоторыми признаками мыслящего существа, но сознание её было столь примитивным, что за прошедшее столетие дверь вызубрила наизусть только четыре слова: «Здравствуйте!», «До свиданья!», «Добродетель», «Эквивалент» и даже одно словосочетание, здесь не приводимое за ненормативность и плохое поведение в культурном обществе. Словосочетание, впрочем, не шибко раскаивалось, предоставленное самому себе, и гуляло где ему вздумается, в т.ч. вдоль оград кладбищ и городских скверов, коих обильно и в произвольно порядке было раскидано по городу. А так как жизни в нашем десятимиллионном городишке присуща вялость, жителям ничего не оставалось, как гарцевать парами и поштучно мимо клёнов, берёз, вязов, иудиных деревьев, и гербарии собирать. Особо изощрённые помимо листьев умудрялись находить нелепейших и уникальных разновидностей травинки и стебельки однодольных, вроде скученного ситника с волдырями по стеблю или ожики без волосков на листьях. Цветов никто не собирал, не выращивал, не говоря уже о селекции и выведении новых пород: их было предостаточно и без опытных флористов, разве что охочие до этнической экзотики штудировали клумбы на предмет четырёхлистного клевера, кстати говоря, не особо редко попадающегося в руки и под подошвы, что свидетельствовало о стремительном ухудшении экологических условий существования в нашем городке. Не единственный прецедент: побережья прудов, поросшие осокой, рдестом, стрелолистом, усеянные гнилой ряской и элодеей были полны так же рыбьими скелетами, чей череп был наделён то восемью глазницами, то тройными челюстями, как известно, не адекватных физиологии сазанов, разведённых в них в незапамятные времена. Эти сведенья не порождали всполохов общественного внимания, ведь, как я уже говорил, единственной отрадой нашего существования были родовые праздники, дни рождения, поминки, свадьбы, разводы и тому подобная всяческая суета сует, порой мы чуть ли не в течении всего дневного времени суток только и делали, что произносили тосты за счастье, здоровье и долголетие каких-нибудь именинников, молодожёнов, покойных, которых в глаза не видели, стоит ли удивляться после этого, что дверь была распахнута настежь, и чуть дрожала на ветру, будто ей могло быть холодно, дереву, знающему аж четыре слова!
Итак, дверь была распахнута, и гости сновали туда-сюда, изредка только ошибаясь дверью, изредка, потому как в нашем городишке ошибиться гостем или гостеприимным домом практически невозможно, у нас в каждом доме обязательно кто-нибудь гостит, и при этом нередки случаи, когда хозяева уходили к кому-нибудь в гости, оставив в своём доме собственных единоличных гостей, а потом забывали вернуться, или же возвращались, но отнюдь не в родные пенаты, а куда-нибудь произвольно, и гость, оставшийся в одиночестве, будучи не в силах преодолеть традиционную страсть к гостеприимству, тоже приглашал в ставший его собственностью дом, что бы однажды поутру едва горизонтальный солнечный луч застелет асфальт на Центральном и центростремительном проспекте, тихонечко одеться, и не взявши даже наручных часов уйти в поисках другого дома, хотя нигде, в пределах нашего десятимиллионного городишка ему не откажут в щедром завтраке или пышном ужине. Случалось даже такого рода курьёзы: законом божественным и законом человеческим супруги разошлись в разные стороны, каждый по своим гостям, и позабыли, что в установленное время им надлежит вернуться, что бы первый раз в своей жизни исполнить супружеский долг, и знаете, сдаётся мне, что и тот, и другая остаются по сей день девственными и непорочными, как человек до грехопадения, в которое мы, все без исключения жители городка не верим. Но это неважно.
Однажды мы столкнулись с одной значительной трудностью, столкнулись подло, спиной к спине, потому что боязливо пятились как будто друг от друга, о, какая предопределённость событий, и потому пребольно ударились лопатками, только чудом избежав падения лицом вниз. С таких положений падать особенно больно. В чём заключалась эта трудность. Как не остри по поводу округлости каламбура, мне трудно о ней поведать. Поэтому придётся начать ab ovo – во множественном числе.. Я был приглашён отведать королевского омлета у своего регулярного гостя, который на этот раз был хозяином, раскурить трубку, поиграть в шахматы, поспорить о классической германской философии и существовании астрала, а о чём ещё был побеседовать, если с тарелок, от жёлтых эллипсов с крапинками мелко нарезанной ветчины, с зелёными жилками укропа и шпината вздымались пухленькие клубочки пара. На этот раз хозяин, вы все знаете как его зовут, не могли его не опознать по чёрному домотканому джемперу и пентаграмме, восседал за столом в обществе сестры своей, на это раз – хозяйки ситуации, впрочем, я очень сомневаюсь, что она когда-либо НЕ была совладелицей ситуаций: сестра вязала своему сыну, так же присутствовавшем здесь и сейчас, более того – вообще – присутствующего в целом и частном, хозяин же распутывал непомерно большущий клубок, обматывая руки у локтя пряжей. Ко всему прочему, пряжа была сцежена из цветков одуванчика, и издавала протяжно аромат молодого испанского вина, недавно вывезенного в наш городок из Барселоны. Всё, до единой бутылки, как ни странно, будто производители работали исключительно на нас. Так и заседали, наблюдая, как мы, собравшиеся очень кстати, поглощаем омлет, утренний завтрак, несмотря на обвалившиеся своевременно мраком беспросветным сумерки. Тёрли за жизнь и смерть, как водиться, я в то время был несколько в экзальтированном состоянии потому трактовал восьмой тезис Спенсера о функциональности индивидуума в социуме как политическую дальнозоркость и тотальное безмолвие: Спенсер, одним словом – промолчал в перчатку, коею обожал носить на правой руке, но не выносил её вида одного на левой. А пряжа всё убывала, несмотря на полемическую риторику, обращаясь всё новыми рядами петель на шерстяном изделии рукодельного труда. Последнее словосочетание просьба ЧИТАТЬ НЕВЕРНО, что бы оно из контрпозиции силлогизма замкнулось в монологичекую таксиномию. Мы ждали шума, хоть в тот час не подозревали о своих желаниях, сбывшихся с чудовищной последовательностью и буквальностью: шум обрушился с верхних этажей в предсказуемый, но ошеломляющий сразу и навсегда момент. Моментальность, которую ни в коем разе не спутайте с монументальностью, была присуща этому шуму, ещё бы ей не быть присущей, такому верхнеэтажному шуму. Хозяин нехотя поднялся из кресла, и неторопливо отправился разузнать подробность незаконнорождённого шума. И так же невозмутимо и безмятежно вернулся назад спустя полтора года, оставив нас всех на попечение хозяюшки. Он был немногословен спустя прошедшие потрясения, ведь в его отсутствие произошли восемь войны, четыре революции и один Конец Света.
- Прошу на выход, дорогие друзья, - сказал он, - Дом захвачен.
И все мы вышли на полуденную улицу, окроплённую весенний дождём, и пошли в гости к Норду.

Часть Седьмая. «Мир вовсе не рвотное, как показалось на первый взгляд».

Всё произошедшее оказывалось мрачнее, чем я предполагаю в минуты становления ситуаций. Всё происходящее оказывается лишь предтечей этого омрачения: вот, солнечный блик резанул по глазам как бритва в фильмах Бенюэля, откуда ему взяться. Ну, правильно, не иначе как вам кто-то подсказал, и скорее всего, подсказывающий был мной: блик отразился, и метнулся мне в мои беззащитные глаза от лакированных ботинок. Принадлежащий девушке, что для меня было совершенно непростительно. Я вообще многого не мог прощать, и не прощаю до сих пор, быть может, это не совсем справедливо, но всё же – принадлежит мне как право, и девушкам я этих сияющих башмачков не прощу никогда. Будь она прелестна, как эталон телевизионной рекламы, затмевая неземною красой все предыдущие образцы продукции имеджмэйкеров, будь она доступна только мне, и более никому – не прощу никогда, хоть стреляй из револьвера в воздух или в первого встречного. А их прибывает, первых и никогда – не последних, встречных, ведь я протискиваюсь сквозь их ряды к троллейбусной остановке, надеясь, веря, любя…. Кого-то ещё. Кого мне не хватало всегда, в ком я буду испытывать потребность встречи и общения всю дальнейшую жизнь. К сожалению, но, что более вероятно, к радости обоюдной ни того, ни другого, ни третьего не состоится. Ни надежды, ни веры, ни любви, лишь констатация нагромождающихся, случайным образом скопившихся в специально отведённом месте фактов. Скажем, эта девушка. Обладательница, но глубоко несчастная, несмотря на крикливую расцветку ботинок, завидного перманентно нестабильного настроения. Завидного только для меня одного, все прочие приходят в святотатственный ужас, готовые стрелять из револьвера в воздух или первого встречного, едва им предложишь, только предложишь, а не вручишь насильно, изменчивый, импульсивный и дёрганный характер. У этой девушки такое выражение, ну, скажем условно – лица, убеждающих всех окружающих в том, что она вот-вот или разрыдается, или рассмеётся. А я? Чёрт возьми, но если первый встречный выстрелит из револьвера в воздух или даже в меня, я и бровью не поведу. Да, конечно, во втором случае я схвачусь рукой за отверзшуюся рану, драматически паду сначала на колени, а затем – лицом вниз, но будет ли это действительным, естественным моим поступком в данной ситуации. Нет, не будет. Никогда. Вообще, моё любимое слово – never, я всё чаще употребляю его в качестве машинального ответа на глупый вопрос. К примеру, когда меня спрашивают – «А что вы думаете по поводу…?». Чуть ли не автоматически, что вдвойне оправдывает естественность поведения, отвечаю, устно, или набирая текст на клавиатуре: «Я никогда об это не думаю». Действительно, большинство меня окружающих ухитряется интересоваться предметами и объектами, которые меня интересуют минимально – то есть я имею представление о них, я признаю и смиряюсь с их существованием, что не говорит о том, что я обязан заведомо сформулировать мнение о них, дабы отвечать на аналогичные выше приведённому вопросу.
Фашизм, говорите? Да, хорошая вещь для одних, омерзительная для других, но мне симпатичней третья категория, равнодушная ко всем его проявлениям, от символики до организованного насилия. Антифашизм, отвечаете? О, так это вообще замечательное, но я едва ли приму участие в этом, скажем так, движении, которое заглушиться, исчезнет за нарастающим ежечасно, сверх-интенсивным, непреодолимым потоком бытия, расщеплённого на дискретные, казалось бы, совершенно индифферентные друг к другу, элементы, и всё равно складывающиеся воедино, как только мы пытаемся приобщиться к этому беспорядочному движению, полному внутренних сильных, неодолимых течений и водоворотов, условно говоря. Как только мы проникаемся сутью этого движения, начинаем дышать в такт ему, координировать своё поведение в соотношениях с его ритмом, произносить слова в унисон, оказывается, что мы не способны удержаться и в такте, и в ритме, и в тональности, органически разобщены с целым. То-то сюрреалисты призывали совмещать несовместимое, устрашившись перспектив существования в одиночных камерах, услужливо предоставленных, и устроенных по последним попискиванием буржуазной моды, томным расслабленным постаныванием технического прогресса. Самые уютные карцеры – ВАМ, обожаемые, бесценные пользователи, вест мир возлежит пред вами, но мир сей – интерпретируем лишь Гамлетом, коим в наш век обязан становиться каждый, и утверждать: «Весь мир – тюрьма, и Родина моя – одна из худших камер». Да, Родина, не обязательно тоталитарной цепью очертившей наш радиус действия, да хоть кичливые своей свободой Дания и Нидерланды, в лицах своих граждан каждый день, каждую ночь ощущают дискомфорт одиночеств, никогда не становящихся субъектами целого. Над сюрреалистами смеялись, да, гоготали, одиночество вообще любит нервный гогот, предпочитает его здоровому смеху радости, ему недоступного. Простая ведь диалектика: совмещение несовместимого есть естественная реакция человеческого парадоксального мышления на отчуждённость субъекта в буржуазном обществе, проводящим слишком чёткие, незыблемые грани-черты между категориями. Категориями социальными, эстетическими, профессиональными, непроницаемых для постороннего. И здесь я отталкиваюсь от статистики, и веду свою мысль: что если ты, как и я, окажешься посторонним?
- Сигаретки не найдётся?, - робко вопрошает девушка в сияющих ботинках.
Улыбаюсь, шарю по карманам в поисках мятой пачки, нахожу. Мысль потеряна безвозвратно, я никогда её не запишу, как и задуманного уже несколько лет назад романа. Протягиваю девушке сигарету. Молчание.
Зажигалка у неё оказалась кстати.

Простил.

Часть восьмая. «Твари корпоративные».

Началось всё с упавшей в обеденный перерыв вилки. «Сцуко!», - подумал он. А потом ещё подумал: «не иначе как кого-нибудь уволит, только не меня, разумеется». Поговаривают, что у этого животного три аборта, что для него лично весьма симпатичный факт. Если бы это животное не было столь отвратительным внешне, он бы даже отказался от своего принципиального отрицания моногамии: хотя, силлогизм вышел косо – отказ от отрицания. Но и время шло как-то вкривь и вкось, события метались беспорядочными зигзагами, как шарики в пинболе, сталкиваясь и опровергая столкновение следующим пируэтом. Мир оказался подготовлен к немедленному отказу, да, отказу от тормозов, от якорей, от всего укрепляющего, статичного, если бы только… «Ну до чего же отвратная тварь!», - ещё разок вспылил он, проследив за перемещениями твари по периметру помещения персонала, высматривающей очередную жертву, по запрещённому произволу нарушающего дисциплину. А дисциплинарный кодекс Корпорации тварь знала лучше, чем он, и ему приходилось с этим считаться, несмотря на начальственные привилегии. Не самый раздражающий аспект мышления и физиологии твари, вскормленной корпоративными харчами, компенсирующей своим влиянием практически весь репрессивный аппарат внутреннего контроля и подавления: в Корпорации вообще частенько возникали аварийные ситуации по частному произволу, и начальство не справлялось, у него оказывались собственные непростительные, хотя и не подлежащие публичному осуждению, слабости. У этой же твари слабостей не было, она была безупречным механизмом, выполняющим свои функции даже не нуждаясь в дополнительных инструкциях, которых настойчиво требовали все, кроме неё. И она никогда не ошибалась, эта тварь, при своём ограниченном интеллекте, с выпяченными челюстями, настолько крупными и массивными, что казалось, в её пасти должно было уместиться ещё шесть лишних зубов, помимо нормы в тридцать два. «Любопытно, в каком состоянии у неё зубы», - подумал он, протягивая руку к стаканчику с зубочистками. Он не мог припомнить ситуации, когда тварь когда-либо разевала пасть настолько, что бы стали видны хотя бы резцы. Не накрашенные губы почти всегда были сжаты, слова она произносила чётко, улыбалась, чуть приподняв уголки губ и никогда, в чём он не сомневался, никогда ни на кого не крикнула. Ей достаточно было с автоматизмом принтера черкнуть галочку в соответствующей анкете, заведённой на всех сотрудников Корпорации, включая его, думающего в течении двух часов ежедневно о том, как бы от неё избавиться. Заместитель директора, казалось, с каждым днём седел на два три волоса, будучи вынужден общаться с тварью, уж он-то вздохнул с облегчением, дрогнувшей рукой всё же оставив тысячную долю грамма чернил на её анкете. Страх? Ему нечего опасаться. Тот, что по корпоративной иерархии самодержавно восседает над его должностью, едва ли будет обеспокоен увольнением такого-то ответственного-компетентного сотрудника, или сотрудницы, для верховного нет незаменимых кадров, разве что креативный отдел, в котором, судя по отзывам клиентов, работают сплошь гении. «Даже завидно, ебёнаврот!», - подумал он.
А планета вращалась, события мельтешили, журналисты строчили очерки с неистовою скоростью печати, до тех пор пока рабочий день не подкатился к финалу: он спустился в вестибюль, и тут же грязно выругался. Выйти из здания оказалось невозможным. Охрана изнутри, и милиция снаружи заградили все выходы и входы из высотки. Впервые он вспомнил, что следовало бы изредка обращать внимания на экстренные выпуски новостей по ТВ, надо же было быть в курсе, что по всей столице в ходе акций протеста штурмовались все, ну, почти все филиалы ТНК!
«Ну не падло, а, развязывать революцию, именно когда я с работы ухожу!»; без особой злобы, флегматично высказался он про себя. Мимо прошли несколько малознакомых коллег, потоптались у входа, перекинувшись парой слов с секьюрити вернули в свои офисы. Ставши поодаль, он смотрел, но, главным образом, слушал происходящее снаружи, потому что за пуленепробиваемыми затемнёнными стёклами были видны только ряды спин в бронежилетах и затылков, скрытых черными и зелёными касками. За ними всё обозреваемое пространство, широкий проспект с перекрытым по случаю ЧП движением, было скрыто в дыму, изредка рассеваемому ветром, после чего можно было различить несколько красно-чёрных знамён, в большинстве – с чёрными звёздами по центру, затем дым вновь начинал грациозно, пышно клубиться, его аморфную массу то и дело рассекали бутылки, кирпичи, металлические прутья, из него, словно из Геенны огненной, доносился безудержный яростный гвалт – обрывки лозунгов, матерщина, строки песен, неизвестных ему, или же известных, но внушающих органическое отвращение. Несколько минут спустя добавился совсем уж неразличимый рёв толпы, заглушающий гул водомёта, исхлеставшего первые ряды обступивших здание, судя по всему, и омониты оказались бессильны разогнать решительно вставших и мечущих на смерть, не на жизнь. К тому времени он уже тяжело ступал по лестнице на четырнадцатый этаж, лифт был парализован – электричество отрубили. Вдавливая подошву в каждую ступень, он думал: «Времени, времени осталось мало. Скоро введут комендантский час, как пить дать, тут уж до утра едва ли досидишь, повезло ещё, что последнюю неделю на работу езжу только общественным транспортом!». Он был прав. Солнце, вяло скатывающееся между шпилей высоток, только подыгрывало колоритом общему апокалипсическому пейзажу – вдоль тротуаров, отчасти и на проезжей части полыхали иномарки, минивэны, перевёрнутый набок поперёк дороги грузовик, фургоны с рекламными щитами, из подземного перехода неслась особая, приторно-сладкая, ароматная гарь – там подожгли ларёк, торгующий восточными побрякушками, в том числе – благовонными палочками. Битого стекла впоследствии вывезли центнеры, в округе в течении месяца не оставалось ни одного рекламного шита, стальной каркас автобусной остановки и тот был пригнут к земле какой-то нечеловеческой силищей, металлические трубы бордюров были частью распилены на орудия ближнего боя, частью отодраны из асфальта и раскиданы по всей улице, булыжная часть мостовой была разворочена будто глина плугом, в дымовой завесе мелькали то чёрные, то тёмно-зелёные силуэты с неразличимыми, но не безразличными лицами.
А офисные помещения опустели. Мимо него стремительно проскользнули несколько человек, чьих имён и фамилий он не запоминал, разве что мельком прочитывал на бейджиках, и ему незачем было их задерживать, он уже понял, что добром это не кончиться. «Жаль, что в ЖЖ не могу запостить сразу же с театра революционных действий», - ухмыльнулся он сам себе, пройдя по коридору до комнаты персонала, откуда предусмотрительно были вынесены все принадлежащие сотрудникам вещи. Телевизор был так же вынесен, да он и не нуждался в неё, бездеятельным без электротока. Жалюзи были не полностью сомкнуты, в щели между ними уже не проникал солнечный свет, разве что снизу мерцали попеременно кровавый и янтарный отблески пламени. Он прилёг на кожаную кушетку, слишком короткую, что бы растянуться в полный рост, да и это было не обязательным, он просто закинул ноги на подлокотник, и забылся без снов, отключил сознание, ничего не замышляя и ни о чём не тревожась.
Ночью он выйдет в разгромленный вестибюль, хрустя осколками стёкол, керамической плитки, шурша обрывками открыток и газет, обёрток конфет и шоколада, увидит багровое пламя за оконными проёмами, лишёнными своего содержимого, и, конечно, увидит её, бывший ею труп, в лохмотьях, бывших когда-то безупречно, как и всё её существо, отутюженным и физиономией, превращённой в один здоровенный лиловый синяк, и, разумеется, с раззявой пастью. В ней, как и полагалось, нет шести лишних зубов, просто в щели между зубов могла бы уместиться сигарета. Зубы были мелкими, тонкими, вероятно – очень острыми, с таким освещением не различишь, но несомненно – это были зубы не человеческого существа. Корпоративной твари, возможной только в нашу бесчеловечную эпоху.

На утро его разбудила тварь, чуть ли не под нос сунув какую-то папку, едва он приподнялся на локте, другой рукой растирая заплывшие веки, раскрыла её, и тыкнув пальцем внизу листка, чётко выговорила: «Распишитесь здесь!».

Эпилог. «Шумно и богохульно».

Когда-нибудь исследователи литературы XXI века придут к выводам, что в сатрунистской мифологии персонаж по прозвищу Шумелка сыграл роль аналогичную Борису Виану в литературной Франции:: инициировав мистификацию, он никогда не доводил её до конца, принимаясь за другую, бросая на произвол судьбы вполне осуществимые проекты, затевая строительства песочных замков, требуя невозможного при категорическом отказе от фантастического. Мир его праху! %))))))))))))))

(предуведомление: Транскрибирование это текста может быть прямо пропорционально продолжающим ту же сюжетную линию вопросам до неопределённой длительности прямой речи. Поэтому лучше быть субъективистами, и читать натощак. Да.)

Детство было несусветно испорчено женщинами, шампанским и Лермонтовым. Юность испортилась сама собой, не спрашивая разрешения и уведомлений по телеграфу не присылала. Зрелость в данный момент портиться поспешно, отчего надо мной все смеются. Я знаю, что они плохому не научили, если бы не сито, которым просевается маленькие и большие злишки и злища, отяготившие мне жизнь. После просеивания становиться проницаемым смысл всех желаний и потребностей, складывающихся в карточные домики – дунь – ничего не останется – горизонтальная структура, двумерный коллаж, начертанные знаки, которые вовсе не воспламенеются желанием прочитываться. Так и есть.
Между тем, судьба совершает таки акробатические пируэты, изображая самоё себя с заглавной буквы, я же до сих пор пишу её с прописной. Даже в красной строки. Потому что не получается органически, не говоря уже о зыбком ментальном уровне, потакать чьим-либо желаниям, не имея даже десятой доли своих. Сами посудите, мы строили социализм, а выстроили собор каких-то матерей, быть может, даже Беслана, вероятно, им тоже хотелось как лучше, но получилось, как не бывает никогда.

Возьмём точку на плоскости, примитивную схему, вокруг которой можно изобразить всё, что угодно. Василиск Гнедов обрадовался бы, но ему не позволили, и поэма его заключалась в чистом листе, а тут, смотрите-ка, Целая! Чёрная! Чернильная или кошкой графита! ТОЧКА! Не каждому суждено быть таким богатеем. Чем мельче эта точка, чем богаче будет каждая предвзятая и осыпавшаяся с потолка интерпретация, то, что мы любим и умеем делать. Умели всегда, получалось, разумеется, реже, но всё равно приятно. А предлогов и разделительных частиц вроде «но» всё равно будет больше, чем всех остальных слов, даже если они будут отсутствовать в тексте. Мы же признанные парадоксалисты и релятивисты тут. Не там, кстати говоря.

Как всегда развели гадюшник, сволочи! Сексу они хотят! Спать! И всё разно – домой, домой, на волю, через буреломы родительской насильственной опеки и супружеской ретивой ревности. Тишина в спальне супружеской спит, пока муж пребывает в прострации, а супруга на кухне бряцает кимвалами, или в чём там готовят вафли? Не помню. И самое смешное – не могу отделаться от этой забывчивости – не могу, потому что… не хочется. Поэтика воспрещает. И воспрещается чем то ещё, они взаимно друг друга регламентируют, все элементы всего сущего, санкционируя, накладывая стопочкой табу, отрицая даже свою существование. Это не жизнь, а скетинг-ринг.
Приветствие для всех друзей из той же эпопеи взято: мы все есть элементарные частицы вечного, тем самым опровергая предельную человеческую органику, ведь должен же чем то быть ценен факт, что человек в конечном итоге приполз (иначе не скажешь) к ИДЕЕ вечности и бесконечного, а не быть пустотами словосочетаний, трюизмом. То, что вечность составляют бесконечно делимые на пропорциональные отрезки ВРЕМЕНИ, было замечено сравнительно недавно, каких-то четыреста лет назад. Пхе! Они не знали, что творят, прости им, господи: после этого ослеп Борхес и застрелился Монтерлан. А логика истории, гегелевская увёртка, была не более чем явлением органического (природного) абсентеизма – возьмём, да и уклонимся от исторической справедливости, уголовной ответственности за каждого. И каждую. Все философы, за что и порицаемы церковью, кстати говоря, были адвокатами человечества перед Судией Мира.
За это их даже жгли. Я ещё не решил, насколько это правильно.

А правильным это может быть по тем же причинам, что и абсолютная транзитивность смысла точки на плоскости: она ни в чём не повинна, что размещёна ближе, дальше от центра, от того, или иного края, от других точек и прямых. У человечества только одна вина, одна повинность, которая не может быть искуплена тысячами распятых и примерно миллионом революционеров, кончивших гораздо хуже: то, что оно ещё продолжает существовать в современной ипостаси. И существовало и в 1083, и в 1492, и в 1848, и в 1941. Возникает вопрос: стоит ли оправдывать прошлое, да и вообще - вспоминать о нём, если человек от него не может отказаться, не может не повторить черед его ошибок? В перспективе этого суждения приходится быть согласным с кем угодно и не соглашаться ни с кем. Принципиально. Даже с неким графом, ляпнувшим впопыхах: «Вот, говорят, стыдно менять свои убеждения. А я говорю – стыдно их не менять!».
Фраза была произнесена с апостольскими интонациями и профетическим апломбом, с тех пор (и всё таки чуточку раньше, каких то два с хвостиком тысячелетия) вся мыслящая часть человечества мечется между двумя полюсами pro et contra, ни в чём не находя себе успокоения. Ни в одном учении невозможно не разочароваться, некоторые переживали тотальную фрустрацию посмертно, когда им приписывали неслыханные подвиги подвижничества за всё, от чего они старались отделаться всю свою сознательную жизнь. Таков был Луи Фердинанд Селин, которого сегодня успешно зарыли в букинистских лавках. Он пережил свой коллаборационизм ровно на тридцать лет и ни неделей меньше.

Советское прошлое растворено в моей крови, как морфины.
Но это совсем не историческое Советское.
Которое знают мои деды и отцы.
Это Советское, в котором я обязан был родиться, жить и умереть, должен БЫЛ, неосуществимо, вопреки свершающемуся в 91-м и 93-м годах.

Но и оно может исчезнуть, оставив в памяти корявые письмена болевого шока и поглощающей всю эмпирику истоки пустот равнодушия.

Оно было нежизнеспособно за пределами меня, но что поделать, если одного субъекта мне мало, мне НЕОБХОДИМО переносить свою сущность с одного субъекта на другой, как книжку с полки на полку. Неудобочитаемую иными субъектами книжку. Не прочтённую во веки веков. Там иногда на четыреста десяти страницах всё пространство печати заполнено буквами MCV в различной последовательности, и спроси меня, что это означает, а я отвечу:

Следует возвратиться - в выражениях, смысл которых сжался - к фундаментальной
оппозиции. Я могу сейчас отметить с большей уверенностью последствия подъема,
размаха и реальности игры .
Я подчеркнул связь запретов и труда: запреты поддерживают - если это возможно
и в меру, где это возможно - мир, организованный трудом, скрывая беспокойство,
которое беспрестанно вносят смерть и сексуальность: эта прочная животность
возникает в нас самопроизвольно, если хочет, это - жизнь и природа, уподобляющая
нас грязи, из которой мы выходим. Когда, в Верхнем Палеолите, игра обогнала труд
в форме художественной активности, она сначала была трудом, но труд этот принимал
таким образом смысл игры. На протяжении периода потепления, запрет, порождаемый
трудом, сам же был затронут. Запрет, этот скандал сознания, это время остановки
и оцепенения, не мог просто так прекратить свое существование. Скандал, оцепенение
играли не меньшую роль, но жизнь их превосходила на собственный лад, как игра
превосходила труд. О доисторическом времени мы не имеем, мы не можем, очевидно,
иметь точных свидетельств: изобилие свидетельств исходит о человечестве, о
котором история или этнография нас осведомила, и они ясно указывают, что движение
трансгрессии есть необходимое возмещение остановки, отступления запрета. Повсюду
праздник отмечал неожиданное время отмены норм, весомость которых обычно
поддерживалась: праздник приоткрывал клапан для выпускания пара. Не все запреты
отменялись, ни один из них не прекращался целиком, но они приостанавливались в
собственном принципе и в некоторых их действиях. Праздник, в сущности, был
интервалом относительной вольности. Без сомнений, мы должны, для периода
Верхнего Палеолита, вывести существование подобных моментов, мы должны сделать
еще раз то, что палеонтология делает для ископаемых: реконструировать все с
помощью фрагментов.
Мы не можем привести доказательства, что в предшествовавшие времена трансгрессия
не играла роли, не существовала. Наконец, условимся, если я говорю о трансгрессии,
я не указываю на случаи, в которых, утрачивая силу, запрет не действовал.
Норма вообще не является всегда действенной: где-либо она может не соблюдаться;
некий, не застигнутый тревогой, индивид безразличен, как животное. Такого рода
трансгрессия безразличия, которая, скорее чем собственно трансгрессия, есть
неведение закона, конечно же, должна была быть общей во все времена, где
запреты начинают восприниматься, не навязываясь всегда достаточно явственно.
Следует, я полагаю, оставить понятие трансгрессии для движения, которое произошло
не из-за отсутствия тревоги и по причине недостаточной чувствительности, но как
раз наоборот, наперекор испытанной тревоге. Тревога - это глубина в подлинной
трансгрессии, но в празднике возбуждение ее превосходит и снимает. Трансгрессия,
которую я сейчас определяю, - трансгрессия религиозная, связанная с экстатической
чувственностью, являющаяся источником экстаза и основанием религии. Она связана
с праздником, в котором жертвоприношение представляет собой момент пароксизма.
Древность видела в жертвоприношении преступление жреца, который в тревожной
тишине присутствующих нес жертве смерть, - преступление, в котором жрец, со
знанием дела, и сам встревоженный, нарушал запрет убийства. Нам важно здесь,
что, в своей сущности и в своей практике, искусство выражает именно этот момент
религиозной трансгрессии, в котором она представлена со всей серьезностью, и
который был ее единственным исходом. Состояние трансгрессии вызывается желанием,
требованием мира более глубокого, более богатого и невероятного, требованием,
одним словом, мира святого. Трансгрессия всегда осуществлялась в чрезвычайных
формах: таковы формы поэзии, музыки, танца, трагедии или живописи. Формы
искусства не имеют другого источника, кроме праздника во все времена, религиозного
праздника, связанного с развертыванием всех возможностей искусства. Мы не можем
вообразить искусство, независимое от того движения, которое порождает праздник.
Игра находится в пункте трансгрессии закона труда: искусство, игра и трансгрессия
встречаются только взаимосвязано, в единственном движении отрицания тех принципов,
которые обусловливают регулярность труда. Это была, видимо, высшая забота
первоначал - так до сих пор остается в архаичных обществах - согласовать работу
и игру, запрет и трансгрессию, профанное время и неистовство праздника в виде
тонкого равновесия, где беспрерывно сочетаются противоположности, где игра сама
же принимает вид работы и где трансгрессия восполняет утверждение запрета. Мы
уверенно утверждаем, что, в собственном смысле, трансгрессия существует только
с момента, когда искусство начинает проявляться само по себе; рождение же
искусства почти совпадает в Верхнем Палеолите с сумятицей игры и праздника,
обозначающих в основании пещер эти фигуры, где взрывается жизнь, которая всегда
превосходит и которая осуществляется в игре смерти и рождения.
В любом случае, праздник, на том же основании, на котором он вносит в
произведение все ресурсы людей, и, исходя из которого, эти ресурсы приобретают
форму искусства, должен, в принципе, оставлять следы. Действительно, мы имеем
эти следы в Верхнем Палеолите, тогда как в предшествующие годы мы их там не
находим. Они, как я говорил, фрагментарны, но если мы их интерпретируем в том же
смысле, что и историки древности (допускающие существование праздника в эпоху
пещерной живописи), они придают гипотезе, которую мы формулируем, характер
достаточно выраженной вероятности, на которую мы можем опираться. И даже если
предположить, что реальность отличалась от реконструкции, которую мы апробируем,
она могла расходиться с ней весьма незначительно и, если бы однажды появилась
какая-то новая теория, я гарантирую, что с небольшими вариантами, я мог бы
опять повторить все, что я сказал.
Реальность трансгрессии независима от точных данных. Если мы стараемся дать
произведению искусства частное объяснение, мы можем предположить, кстати, - как
это уже делалось, - что хищное животное, высеченное в пещере, возникало в
намерении удалить духов. Каждый факт всегда зависит от практического частного
намерения, но он прибавляется к тому общему намерению, которое я хотел схватить,
описывая фундаментальные состояния перехода от животного к человеку, состоящие в
запрете и трансгрессии, посредством которой запрет превозмогается. Эти состояния
остались состояниями нашей жизни, именно в них человеческая жизнь определена, и
без них она непостижима. Оспаривать этот факт значило бы игнорировать дух
трансгрессии. Эти состояния должны были находиться у истоков, но запрет
необходимо опережает трансгрессию. Часть гипотезы, которую я ввел, ограничивается
определением перехода от запрета к трансгрессии, понимаемого таковым с того
момента, когда трансгрессия, предаваясь свободному течению в движении праздника,
приобрела, наконец, то выдающееся место, которое религия ей отвела. Такой принцип
не противопоставляется точным интерпретациям, от которых зависит каждое произведение
в отдельности. Произведение искусства, жертвоприношение, осуществляются, если меня
правильно понимают, с праздничным настроением, выплескиваясь за рамки мира труда,
но, с другой стороны, буква и дух запретов необходимы защите этого мира. Каждое
произведение искусства в отдельности имеет независимый смысл, но стремление к чуду
является для него общим со всеми другими. Мы можем сказать заранее, что произведение
искусства, где это стремление не чувствуется, где оно недостаточно сильно и
осуществлено с трудом, является произведением посредственным. Кроме того,
каждое жертвоприношение имело точный смысл, как, например, изобилие урожая,
искупление или любая другая рациональная цель: и, тем не менее, некоторым образом,
оно отвечало поиску мгновения святого, превозмогающему профанное время, где запреты
обеспечивают возможность жизни.

И каждый бесконечно дробимый промежуток времени мне приходится смирятся с этим неприглядным фактом общей биографии. Учиться забывать. И не абы как, а до полного исчезновения субъекта, вплоть до точки на плоскости, означающей столь многое, что нам её значения не понять. Да. Это и есть моя сокровенная мечта, золотце оставьте корыстолюбивым тёщам, а вот серебро… не будет никаких благородных металлов, не то время, что бы алхимией баловаться.

На могилу моей матери два раза в год (или чаще, как сходятся климатические условия с профессиональной занятостью) приносят цветы. А я посадил за оградой папоротник. Только и всего. Теперь жду, когда он «зацветёт». Единственный способ удержать память дольше, чем на свою короткую, чётко определённую биографами жизнь. Запишу в дневник: купить кактус (любой), поливать два раз в сезон, как разрастётся – обрезать колючки, выварить в муравьиной кислоте и съесть. Посолив по вкусу.
Единственная осуществимая мечта.

После этого ничто не предстанет в ином свете.

А теперь соизвольте перевести этот текст. Нет, переводить мы ничего не станем, перевод и транскрибирование чревато последовательной, по абзацу, по строке, по словцу потерей всех качественных категорий, которыми я возводил ярус за ярусом эти подпольные заметки. Уместнее будет написать пространное дополнение, оно же будет разъяснительным экскурсом. И строиться оно верификационными сооружениями вокруг двух недвусмысленных фраз: Как литератору мне не нужно ничего. Как антиглобалисту мне нужна луна с неба. В качестве вариативного развития предложим вопрос: что же мне нужно, как человеку? Возможно, мне необходим лишь переосмысленный лозунг 60-х годов – «запрещено запрещать!», в том отношении, что потребности, диктующие преодолевать запрет будут аннулированы на ментальном и органическом уровнях. Табу на инцест на гипер-сексуальность, на убийство ближних и дальних, на расизм, национализм, дискриминацию, совершенно не действенны в обществе, которое не знает ни наслаждения запретным плодом, ни радостей нарушения запрета. Древо Познания Добра и Зла так и останется с необорванными яблочками, никого не способными соблазнить и с помощью искусителя, едва ли способного стать таковым – его желания попросту исчезнут, развеются временем. Дьявол перестанет быть искусителем. И никто не изведает грехопадения, пусть возразят, что в таком случае чувственности человеческой будет нанесён неисправимый ущерб, я готов к предъявляемым обвинениям.

Нет, скажу я, человечество без культурных и социальных наслоений, сделавших возможной негативную диалектику: по методу «я отрицаю то, потому что угодно это» откроет для себя новые возможности реализации чувств, интеллекта, практики становления личности, потому что усложняемая по ЧУЖИМ требованиям и капризам современная социальная структура потакает всем этим начинаниям, тут же пугаясь своей дерзости. Человеку с интегрированными в сознание и мышление императивами табу/запрета невозможно постичь природы собственного желания, и вот, желание исчезло, снят вопрос о наличие того, или иного субъекта коллективного идеократического ДВИЖЕНИЯ, цивилизации и культуры. Что такое гуманизм? Не знаю. Что такое мизантропия? – Тоже теряемся в догадках. И не находим в себе ни позитивного, ни негативного эмоционального импульса, отягощающего жизнь, засоряющего мысль, терзающих совесть тех, кто совестью наделён, и рациональный ум тех, кто ставит прагматику выше этики.

А виновна в импульсивной реакции только одна единственная гуманитарная, что кажется лицемерием классификаторов, дисциплина; история, в кровавом омуте которой человек уже тысячелетия пытается выловить сачком нравственный смысл, чего ему не удастся никогда. История настолько презирает сам факт существования, как и масс, так и индивидуума, что отказывается уберечь хоть единственного избранника судеб от ошибок и поражений. Потому аналитики исторического процесса до сих пор регулярно «ходят на Вы» к своим коллегам, посмевшим сказать то, или иное в защиту или нападение на субъект их идеализации: Персонаж, Герой, Событие, Государство, и, наконец – цивилизация, как целостное поле, идеализируемое или порицаемое. А свидетельствует это об одном и том же: человек оказался не способен кооперироваться, даже заключать сепаратный мир с аналогичными существами, он чудовищно, омерзительно, космически одинок в своём человеческом, но бесчеловечном мире, где наибольшим коэффициентом выживаемости стали обладать разве что мизантроп, с необычайной прытью скачущий по трупам своих недавних соратников.

В человеке больше не осталось тайн. Но в нём множество «непредсказуемостей», обеспечивающих нам радости и разочарования, изумление и ненависть, восторг и злорадство. И ежедневно собеседники обязаны выстраивать на все три плоскости пространств линии обороны, препятствующие пониманию, защищающих от всего, что может быть неправильным образом понято, или не понимаемо вовсе, всё, что содержит полисемию. Всю свою лжелитераторскую деятельность я пытался отвертеться от обязанностей гарнизона своей единоличной крепости, одновременно стараясь добиться принятия и подписания пакта о ненападении: и что? Я терплю поражение на всех фронтах. В этом отношении satanism.ru стал для меня единственным сайтом, в течении года пребывания на котором мне не всунули между лопаток столовый прибор, вроде консервного ножа: на подлость не способны, так сделаем мелкую пакость. Поэтому нет меня ни на литературных сайтах, ни на политизированных ресурсах: ни один из них не был адекватен исторической ситуации, близящемуся пределу энтропии человеческого в человеке, слишком рано начавшейся, слишком поздно должной завершиться, что бы её предотвратить.

Мир человеческий должен прекратить своё существование: должен, потому как перестаёт быть выражением человеческой идеи, он превращается в воплощение идеи массы, в которой устранены естественные ошибки органики на пути к эволюционной вершине. Массы способны выразить лишь собственную пустоту духа и разума, полную творческую импотентность, о чём в течении трёхсот страниц весьма резонно рассуждает Ортега-и-Гассет, индивидуум обороняется от восставших масс, из мелочной зависти стремящихся подавить всплески инородной активности, более мощные средства массового поражения вытесняют устаревшие: что это такое? Последствия конфликта ноуменов массового сознания, колеблющегося между запретом и вседозволенностью, не находящей себе покоя ни в том, ни в другом. Здесь я опять заинтересовался чье-то (моей?) давней мыслью, так и не получившей развития: экспериментальный период (случайным образом складывающиеся и распадающиеся ситуации, в которых нет чёткой парадигмы) развития и деградации человечества ещё не завершён. Но его непременно необходимо завершить, дабы каждый, кто достоин существования, и даже большего – жизни, не был истреблён вместе с теми, чьё существование логически должно быть прервано раз и навсегда.

Но кто достоин? Я не знаю. И в своей кандидатуре весьма сомневаюсь, ибо завершить эксперимент, или бы внести в это Великое Метафизическое Закрытие существенный вклад у меня не получится. И у всех моих друзей не получится. Собирая «эмпирический материал» я только и делаю, что огрызаюсь на невежливо актуальные замечания коллег по всем каналам коммуникации: «Холодная война», говорите? О, так это укоренившаяся в массовом сознании тенденция, конфликт цивилизаций, мета-политика во всех элементах социального механизма. Говно! Всё это происходило и происходит по НАШЕМУ ходатайству, апелляции к всемогуществу человеческого, которое и привело к таковым плачевным результатам. Да, кстати, можете себя убить. Эффектная и эстетичная метода преодоления экспериментальной фазы человеческого становления. Сколько уже спрятались в табакерку небытия от тотального экспансивного ОПЫТА. Да, забавно живём, бедно. Весёлые нищие.

И всё же, откуда произросли конечности моего сатанизма? Ответ здесь.

http://www.satanism.ru/forum/viewtopic.php?t=126810

И здесь

http://www.satanism.ru/forum/viewtopic.php?t=126811

Оба текста взаимозаменяемы.

Песни невинности и опыта.

I.

Облачность за окном перестаёт иметь какое-либо значение – ты чувствуешь солнце всем своим существом, шейными позвонками, щиколотками, кончиком языка, которым только что ласкал краешек бокала с игристым вином, опьянившим тебя беспросветной любовью и крохотными, умещающимися в кармашке для сотового телефона радостями. Влюблённость в жизни пригвоздила тебя к письменному столу, и ты пишешь стихи, которые теряют значение сразу же после прочтения – ты с ними согласен только здесь и сейчас, пока твоя голова ещё не отяжелела от выпитого, пока твой запашок изо рта терпит предмет твоего обожания, да сезонные обострения точнее расписаний электричек за горизонт, а ветер так и обсасывает гранит памятников, ожидая их раскрошить с минуты на минуту, обманываясь в лучших чувствах. Там, за окном, происходит совершенно постороннее, столь далёкое от тебя и твоих скорбей, едва ли заинтригующее тебя невыносимой лёгкостью, завидной с той довлеющей высоты, которую ты занял неимоверными усилиями плоти и духа, как если бы последнее присутствовало в тебе. Но ты бездушен, или бездушна, я понятия не имею о твоей половой принадлежности и сексуальной ориентации, ведь солнце все чуют абсолютно идентично, весна где-то поблизости, бродит полоумной девчужкой шестнадцати лет с невежливо внимательным взором, с лирическим неврозом в голубых прожилках на кистях. И кожа её тоньше и уязвимее, чем любая другая, её перчатки скроены препаршивым портным, хрупче ты никогда не удержишь в руках, хрусталь с ней не сравниться по части риска, деформации и уничтожения. Сны особо эффектны, напоследок, шторы не задёрнуты, что днём, что ночью, небесные светила подленько лыбятся тебе со своих орбит, незаметно скользя по дуге над крышами новостроек.
В это время все поэты заламывают руки, ноги, а особо одарённые ещё и шеи, выкручивая их насовсем. Так и живут, созерцая в зазеркалье анфас собственные спины. Секунду капают одна за другой, как капли масла на сковородку, а ты всё ещё жив, казалось бы, пол крайней мере должен биться в конвульсиях, цепляясь конечностями за предметы мебели, обрывая зубами лохмотья обоев и сожрав чуть подсоленные губы. Не половые, обыкновенные, для нежнейшего поцелуя легендарных принцесс, изобретённых бесплодными королевами для соблазнения доблестных мужей в сияющих доспехах. Тебе бы втрескаться по уши в первый раз, а может и во второй, в десятый и сотый, всё равно слишком отличный от предыдущих, что бы не принадлежать к категории «раз и навсегда», да только ты счастливо разведён со всем миром, широченных взглядов дуалист во гробе господствующего детерминизма. Затем наступит другой сезон, ты вновь женишься или выйдешь замуж, сам(а) того не заметив, скорее всего, брак будет заключён в отсутствие одной и согласительных сторон, если не в отсутствие обоих. Издержки бракопроизводства, хорошее таковым термином не назовут
Анализируя твои мечты, мы приходим к выводу, на всякий случай, чуть ли не консилиум собрав, что они очень даже осуществимы, если бы тебя было много. Как и всех хороших людей, дефицит которых ты используешь для подтверждения твоей уникальности. Такое уже случалось неоднократно: кто, если не мы, и все прочие местоимения, так и не состоявшиеся во времени и пространстве хорошими, слишком хорошими, что бы быть, и слишком редкими, что бы умирать. Тебя с какой стороны не разглядывай в оптический прибор и невооружённым глазом, одни положительные недостатки, милые сердцу человеческому пороки и наследственные заболевания, не дающие никому права забыть, к какому биологическому виду ты принадлежишь. И принадлежал всегда.
Вот и признайся сам себе во всём перечисленном, априорно зная, что тебя никто не поймёт, так было задумано, что бы никто не смог отстоять своё Ватерлоо, пережив единожды Сталинградскую битву, заодно спалив некоторое количество мостов, выстроив одни заградотряды заместо потерянных бойцов обозримого в недалёком прошлом фронта. Сейчас он совсем скроется от тебя, глянь, а ты его уже и не видишь, да и не было его никогда, никто не поверил в него, когда был шанс на его существование, никто не поверит в него, когда надежды кинуты в воду в зашитых мешках, вместе с началами, концами, нерукотворными спасами, катаклизмами, всем твоим бесценным скрабом, собранным воедино именно для скорейшего и категоричного отказа. Пройдёт, пролетит, проползёт ещё несколько тысячелетий, и этот нелепый скраб всплывёт на поверхность, как субъект архаической культуры. Но ты даже не захочешь этого увидеть.

Как хорошо быть двоеженцем, если ваши жёны – Революция и Кадарка!

II.

Это была фаза снов, теперь обратимся к яви. Сожалею, что наше обладающее потрясающе благородным безвкусием поколение переводчиков и издателей до сих пор пользуется эталоном, быть может, и гармоничного, но совершенно бездарного и грубоватого в отношении оригинала Самуила Маршака: остаётся только стенать и материться, материться и стенать, читая то, во что было превращено английское литературное наследие вышеуказанным квартуполномоченным. Кощунственно разбавлять французские вина водопроводной жидкостью, в данном случае мы пьём именно эту дрянь, разведённый социалистически выдержанным цензурным бензином нежнейший напиток, заключающий в себе трепетность невинности и жестокость опыта. Как последствия чрезмерности. И, тем не менее, вседозволенность слов ничему новому и хорошему не научила: последние издания Блейка являются дубликатом дефицитных книжечек, сметаемых с прилавков в мгновения ока, каков бы не был тираж. Похвальная консерваторами традиционность, но, к счастью пассионариев, нарушенная доблестными редакторами: издания после 96-го года включают также текст оригинала на английском языке. Почувствуйте разницу в розницу!

The sun descending in the west,
The evening star does shine,
The birds are silent in their nest,
And I must seek for mine,
The moon like a flower,
In heavens high bower;
With silent delight,
Sits and smiles on the night.

Farewell green fields and happy groves,
Where flocks have took delight;
Where lambs have nibbled, silent moves
The feet of angels bright;
Unseen they pour blessing,
And joy without ceasing,
On each bud and blossom,
And each sleeping bosom.

They look in every thoughtless nest,
Where birds are coverd warm;
They visit caves of every beast,
To keep them all from harm:
If they see any weeping,
That should have been sleeping
They pour sleep on their head
And sit down by their bed.

When wolves and tygers howl for prey
They pitying stand and weep;
Seeking to drive their thirst away,
And keep them from the sheep,
But if they rush dreadful;
The angels most heedful,
Recieve each mild spirit,
New worlds to inherit.

И то, что случалось ненароком в результате на печатной машинке советского экзорциста, изгнавшего из поэзии Блейка буржуазно-мистификационных бесов:

На западе горит закат
Вечернею звездой,
По гнездам птенчики молчат
И мне уж на покой.
А в небе безбрежном
Соцветием нежным,
Чиста и бледна,
Раскрылась луна.

Прощайте, звонкий луг и дол!
Прощай, зеленый лес! -
Уж ангелов дозор сошел
С блистающих небес:
И каждой былинке
Они по слезинке
Несут Божий дар -
Блаженства нектар.

И к каждой норке подойдут,
И к каждому гнезду,
Верша свой милосердный труд,
Чтоб отвести беду:
Услышав рыданья
Земного созданья -
Со сном поспешат
И боль утишат.

А если тигры в эту ночь
Хотят овцу набрать -
Спешат рыданьями помочь
И алчиость их унять.
А если не много
Дала их подмога -
То душу с собой
Берут в мир иной.

Именно это ты должен заметить, а вовсе не ценник на обложке или на закладке меж первых страниц, над именем автора и заглавием. Всё оставшееся мгновенно обращается в ничто, как если бы вы прочли в томике Горация «Народ и партия едины!». Но если ты всё же заметил хоть украдкой, да будут искушены твои глаза на всё оставшееся существование в одиночестве. Нет, тривиально – в уединении. Универсальном.
Впрочем, к чему рассказывать всё это тебе, к заданному траекторией полёта шмеля моменту ты будешь все это знать без наших досужливых увещаний, да и без назойливого молчания. Более того, ты будешь считать себя не то, что бы вправе, но обязанным блюсти свой гнозис, защищать свой безнадёжный Иерихон, будто его до сих пор штурмуют шквальным огнём, отравленной водой и медными трубами. Вот и правильно, спрячь-ка поскорее книгу в сумку или в карман, заплатил ли ты за неё, или нет, значения, опять-таки, не имеет, как много запятых, но вскоре ты станешь расставлять их в ещё больших количествах, запинаясь чуть ли не на каждом слове. Безусловно и очевидно.

Мы все вынуждены куда-нибудь возвращаться, скажем, к неким исходным точкам, существование которых до сих пор подвергается немалым сомнениям. Иногда мы возвращаемся туда, где никогда не были, в какие-нибудь не нами пережитые мгновения. И снова, и снова переживаем de javu, перечитывая с красной строки уже десятки раз прочитанного стихотворения. Ну что ж, и мы вернёмся. Буколический пейзаж, изготовленный по рецепту Клода Лоррена: кипарисы и маслины под средиземноморским беспощадным солнцем, изумрудный луг с цветами александрийской оранжереи, Кастальский ключ напоминает фонтан у Московского Дома Молодёжи, бьёт наверняка, смотри, что бы в глаз не попало. Гомер и Мильтон ослеплены именно таким образом.
К сожалению, этот пейзаж слишком гомоэротичен как пикантный анекдот: в нём не уживётся ни одна воинственная амазонка с нарукавной повязкой Чёрных Пантер, разве что рассерженная нахальством пастушка со стыдливым и насмешливым синхронно румянцем влепит натруженной коровьими и козьими сосцами ручкой по физиономии нахального Дафниса, в котором больше от безусого Антиноя, чем от суровых воителей, которыми изображаются подробные персонажи. Упущения прошлого легко исправить, методом тычка и задоринки поместив на полотно строгих матерей и кум: они в обиду не дадут, запретив юности бесстыжей крутить аморы в кустарниках жимолости и мастурбировать по ночам. Есть одна загвоздка: запреты после этого польются как их бездонного ведра, от табуирования добрачного секса до внезапного десанта на виртуальные ресурсы с суицидальной тематикой, кто то подскажет, что последнее вовсе не из этой песни, но тем допустит фундаментальную ошибку: юность не наблюдает песка, воды, стрелок, электронных индикаторов, разве что легко-воспламеняющаяся-юность, сгорающая чуть что не так, раз эдак, обращающая тонкорунных беспечных агнцев в матёрый офисный скот. Который, кроме всего прочего, обожает песню всех утративших невинность вместе с опытом сексуальных отношений: «мы с тобой подружимся-а-а-а», или что то в это роде.
И всё таки я верую в обновление духа человеческого, не потому лишь, что оно звучит абсурднее ранних стихотворений Крученых и Введенсколго, потому что ты, вероятно, уже поверил, ведь перед твоим взором расстилается на необозримые пустоши и обильные плодами сады твоё недавнее прошлое. Всегда завершающееся благополучием, спокойствием, безмятежным ласковым ветерком, без распаляющего нескромную чувственность зноя и сковывающего эмоции холода. Всё, как оно есть, каким оно и должно быть, обмениваемым междометиями между пишущим и читающим, слишком общими для того, что бы быть избитыми, что бы быть забытыми.

Жребий людской - непрестанный труд
Иль непрестанная лень (что труднее),
Иль беспорядочный труд (что мучительно).
Долго топтал я точило и знаю:
Трудно нести добро, забывая
То, что считают счастьем, ступая
Прямой дорогой к забвенью, встречая
Спокойствием всех, сулящих бесчестье,
Неприязнь иль рукоплесканья.
Все желают вложить капиталы,
Но многие ждут дивидендов.
Сделайте волю свою совершенной.
Я говорю вам: старательно сейте,
Не помышляя о жатве.

Всё, что заложено в твою памяти когда-нибудь заколоситься, тебе останется лишь собрать эту жатву, ни разу не применив физической силы, да и умственной тоже, ветви преклонятся к твоим рукам, колосья падут от едва заметного и ощутимого прикосновения пальцев, хлеб духовный испечён в микроволновке, включённой пультом дистанционного управления не вставая с постели, устланной шёлковым бельём. Абсолютный Комфорт, Чистейшая Совесть, Звонкое Имя, Большая Судьба, то, что пишется через уверенные упитанные запятые с заглавных букв. Открытые врата персонифицированного локального Эдема, где тебя любят и ждут…

Сцуко, ты не падазриваишь, что йа только что сделал с твоим моском! Йа ево зохавал, придварительна пасоливъ и дажы паливъ коким та рикламируимым кетчупом двумя слаями, штоп тибе мало ни пакозалось! Атныне ты обречён, обричена, я не фкурсе, к каму йа абращаюсь, фсё рафно вы фсе, хуманюшки обоих полов, сдохните в Аду, йобанутые дебизрители, вралиослушатили, чейтали туалетных лестков с кортинками и мелкемъ шрифтом. Бля, меня теперь мучаит диарея и абильнай рвотой, это фсё твои зоплетёные в тугии марскии узлы езвилины, хуйово пириваревыемые маим низаколённым жылудкомъ, вощем, декаденты с ебонутыми вырожением хлебатора, сасайте, сцуко, пока я есчо добрий, и не буду с особым изащрениим пенать вас в балду, и па гениталиям, что для вас, ваащета, равнаценна, мыслящие гормонами и эмоциональными спазмами пиздуньи и пиздунишки. Пиздец! Я приговариваю вас к немедленному расшибанию голов о кирпичные кладки, услужливо расстановленные на ближайшей стройке! Убейте все себя!

...Инвольтация свершилась. За что боролись?

*с лучшими пожелаиями кинологам и владельцам аквариумов*

Гуманизм своей любви не стесняется. Он её выплёскивает наружу в любой дозировке, да с такой интенсивностью, что становиться не по себе. Хотя, погодите-ка. Вы так часто ненавидите ближнего своего, что на дальних и стратегического потенциала не хватит: куда нам до всепоглощающих страстишек истинных мизантропов сродни средневековым палачей и аскетов суровых, подкармливающих костры ароматной человечинкой. Палёная кожа не сандал, конечно, но дым Отечества им сладок и приятен, в чём неоднократно и заявляют: любовь к нации, единственной, и неповторимой в своей любви к богу. Закашлялся и забыл чего хотел сказать, пламенный оратор с недельной ангиной.
Так вот, что то мне это троеточие после слов "ненависть" и "мизантропия" с каждым часом всё сомнительней кажется: то ли мало ненавидим мы свой биологический вид, то ли сам объект ненависти модифицирован в зверьё, которому уступило место человеческая природа. Чорт его знает, "Animals" Pink Floyd навеяло сквозняком памяти. По крайней мере, надувной хрюн с чётко означенными репродуктивными органами, принесло поветрием очень кстати; вспомнил, что о зверье своём и чужом побеседовать хотел. Да-с. Буквально только что прочёл чью-то запись в ЖЖ, преисполненную анималистского пафоса. Зашёл на огонёк в приют животных некий посторонний: пригрезилось ему, будто угодил он в мильтоновский Ад с допотопной скотобойней, на которой трупики беззащитных зверёнышей складированы. Штабелями и кучками, вроде плюшевых уродцев на лотках вьетнамских рынков. В коробках картонных и на полу - всё это садистское антиэкологическое благолепие щедро проиллюстрировано фотосессией с горячих мест.
С мест концентрации мертвых, которым своих мертвецов хоронить по долгу биологического вида не положено.
А ещё всё это аморальное благолепие сопровождалось коллективным хныканием, грозящим перейти в оргию покаяния, как это у британских конвульсионеров было заведено: и повергнуты они с стррррррррашные судороги, в перспективе священного экстатического ужасания тщеты человеческого бытия при ничтожности сил человеческих, тра-ля-ля. Не по силам убогенькой душеньке человеческой объять разгул насилия над малыми сими: щенятами, котятами, крысками, хомячками, и, о ужас, курями, покорно идущими чрез муки чистилища кулинарного на стол гурманам.
Так и хочется пощадить скорбных сочуствующих едким словечком: "Помни, мой брат по биологическому виду, придёт Утешитель, и так даст больно... омерзительным браконьерам, рыболовам, нефтяным промышленникам, ловцам бездомных собак и зоофилам!".
Истинно вам говорю: нет ничего лицемернее стенать о насилие над животными, которые тебе не принадлежат. Тот, кто честен с самим собой, заявит прямо: "Ценны мне лишь мои бульдоги и сиамские кошаки, морские свинки и голубятня, ибо сам я, и никто иной, кормлю и лелею скот мой, тварей своих". Залейся до икоты слезами, лицемер, узнав про зверства мальчишек, препарирующих головастиков забавы ради: или ты не ящерица, отрастить себе кастрированную чувственность? Инвалидный вариант, позволяющий разве что запостить очередной репортаж из ветеринарного кабинета, про коварного Альберта Фиша от врачевания зверья, между делом торгующего кетамином в развес, по стольнику за ампулу. А вот попрошаек с дворняжками и породистыми всё равно - убить каким-нибудь гуманным способом, через усекновение языка, например, что бы глаз в подземных переходах не мозолили.
Человечество очнётся от экологической горячки лишь в тот момент, когда станет известно о гибели последних биологических существ из класса "Млекопитающих". Бессловесным тварям, которым всё ещё можно сказать: мы с тобой одной крови! Да, мы, теплокровные с холодной головой, и горячечным сердцем, травим поочерёдно все виды ЕДИНОГО с нами класса. А стоит ли жалеть? Для кого существуют многочисленные декоративные породы существ, которых собаками-то назвать неуместно, для кого выведена порода тонкорунных овец, которых вот-вот начнут клонировать на нужды австралийского фермерства, ни на что не намекает? Для человека только, самого паскудного существа в пан_экологистской аксиологии, ненавидимого так, что продвинутое пиво в горло не вливается. И стекает по подбородку кровавой пеной от прикусанных в экстатическом припадке мизантропии губ. О, да, больше вырубленных виноградников, что бы вымерли добродушные французские пьянчужки; больше отстреленных соболей и шиншил, дабы были погребены модницы под тоннами мехов; больше заколотых на мясо младых бычков, что бы темпераментные испанцы померли от тоски по корриде; больше озоновых дыр, что бы СДОХЛИ ВСЕ!!!

Что касается меня - вот моё решение: не мне сенбернаров и сизых голубей разводить, не мне проявлять сочувствие к беспризорным животинкам, потому как мизантропия, как Гитлер для германцев, как Библия для правоверных, делает исключения только для своих. Для таких же мизантропов, которые сообща желают гибели биологического вида homo sapiens faber, не исключая и себя. Так оно честнее - если уж помирать, так с музыкой, под милитаристский марш, прихватив с собой в мир худший сотню-другую миллионов ни в чём не повинных существ, чей грех лишь в присутствии своём. *поёт хриплым фальцетом*: Умирать не страшно ведь это навсегда-а-а-а, да ты уже и нача-а-а-а-л это делать...

Манифест Директории Культа.

Эпоха пост-модерна достигла своего апогея: одна за другой ценности традиционализма национальных и мировых культур исчезает под жёстким кожухом нивелирующей интеллектуальные и эстетические критерии «горизонтальной аксиологии». Где через запятую выстроены в одну шеренгу классицизм и авангард, архаика и современность, художественный абсурд и стальная логика научного рационализма. Тому, кто попытается обличить это вместилище мирового духа, гегелевского volksgeist, в осквернении святынь – плюньте в лицо и заявите: Ты – лжец и фарисей, лицемерный по долгу службы государственности, возвышающей то, что угодно власть имущим. Да, мы против власти духовной, и особенно – культурной, что ещё за диктат и тоталитаризм творчества, исполняющего государственный заказ, преследующего меркантильные цели, которыми руководствуется и государственность, истребляя иноверие под эгидой локальных культурных революций. Мы заявляем – «Против!», и заявляем сразу, что бы не отвечать на тревожащих многих вопрос впоследствии. Против чего направлен наш протест, инициировавший создание информационного ресурса с культурологической доминантой?
Взгляните окрест себя: всё, что вы можете охватить взглядом суть современная цивилизация, где каждый субъект носит индивидуальный культурный код. Классовый социальный индекс, или же подстрочный перевод символа, иллюзорного и эфемерного, исчезающего по мере того, как исследователь-рескриптор переводит язык универсально кодированного знака на человеческий конкретизированный диалект. Исчезает же смысл знака лишь в силу той несущественности, которую он представляет собой: сложная структура метафизики символа открывается и в чудовищной пошлости продуктах массовой культуры, и в неиссякаемом потоке телевизионной рекламы, суть которой – истребление автономного сознания, не подчинённого социально-культурным кодам. Как и импульсивной реакции на внешние раздражители; нас менее всего волнует то, что происходит в сознании апологетов массовой культуры, прихожан церквей телевиденья, чьё представление бытия, мира сего, слишком сильно отличается от действительного.
Наше представление действительности не сформировано университетским влиянием, философскими школами, эмпирическим опытом в дифференцированном методе восприятия, которое всегда будет ограниченным, ущербным. Мы синтезируем, синкретизируем методы восприятия, осмысления, интерпретации и творческого выражения, тем самым утверждая всеохватное воздействие на информационное пространство. Всё, что входит в сферу культуры, а это неотъемлемая часть бытия ноосферы, интересно и ценно нам, но мы строго разделяем субъекты, не имеющие ценности в перспективе смены эпох. Сиюминутные экстатические приступы массовой культуры, будь то появление очередной коммерчески ориентированной, целесообразной культурному рынку продукции не волнует нас, как и всё преходящее. Новые технологии осваиваются всё более экстенсивно, кумиры повергаются в прах еженедельно, исчезают под слоем культурологической пыли незыблемые идеалы, и что же? Они лишь занимают достойное самое себя место в человеческой аксиологии, переменчивой, как климат в условиях экологического дисбаланса. Ибо всё это – кутерьма пёстрых, как и всё радующее взгляд свидетеля стремительно созидания и распада, внешних форм: облачающих универсальные культурные коды, которыми программируются все современные культурные субъекты, изобретённые столетия назад. Как итог этих не самых изощрённых спекуляций: мы отказываемся от формализма, претендуя на то, что бы достичь в ходе дискурса ИСТИНЫ.
Наша истина – это понимание объективного, но в тоже время – индивидуального, смыслового содержания мировой и национальной культуры, выяснение различий и особенностей каждого субъекта, который принадлежит к этой сфере человеческого бытия. Противоречий между индивидуальным восприятием и осознанием, и объективацией нет, как могло бы показаться логику-формалисту. Миросозерцание сатаниста основано на индивидуальном эмпирическом опыте, на частном познании бытия и творчества, которые он воспринимает как объективные экзистенциальные процессы, будь то социальный катаклизм революции, порождающий фундаментальные новации в сфере культуры, или длящийся десятилетиями регресс, редукция к упрощённой структуре мира, с последующим разрушением культурных ценностей, не способных снискать почитания у нео-вандалов, не различающих убожество от прекрасного.
В нашем понимании «культура» - это последовательно длящаяся во времени и пространстве экзистенциальная система, индетерминированная свободой личности и автореализации человека, включающая и первичный замысел и конечный результат творчества каждого, кто способен выразить себя в творчестве и искусстве, несмотря на государственную блокаду в отношению культурных маргиналий, каковыми признаются, к сожалению, лучшие творения современного искусства.
Наша цель – дать возможность каждому человеку внести свой вклад в современную культуру. Мы не обольщаемся тем, что глобальная сеть является единственным не стеснённым узурпированной государственностью и легитимными государству церквями, узами морали и идеологии. Находящаяся в руках правительства и олигархии информационная власть, организационное оружие повеления и контроля, не должна внушить истинно свободному человеку, Сатанисту, ущербное понимание своей ничтожности, слабости, подневольности, незначительности: Директория Культа призывает каждого сатаниста убить в себе постыдный страх и неуверенность перед ликом Информационного Террора, который сквозит в призрачных образах всех современных культурных субъектов: от актуальной литературы до музыкального авангарда. Мы против внушения государственных образцов идеологии, мы против того давления, которое оказывает культурный код государственных СМИ, мы отрицаем позитивность и прагматизм пропаганды, мы стараемся преодолеть это давление собственными силами, собственными ресурсами, которые нам доступны. Это – информационный портал, вмещающий сведенья о наиболее актуальных не только для сатанистов, но и многих других социальных маргиналий субъектах культуры, выраженное сатанистами компетентное, но оттого не теряющее индивидуальность, мнение и характеристику. Нам важно лишь то, что было принято и понимаемо нами как ценности, ценности универсальные, вневременные, не подверженные тлену массовизации и вульгарному фетишизму.
Следует также немедленно дополнить это утверждение: мы никому не навязываем свои мнения, не руководствуясь догматичной идеологией во всех вариациях и ипостасях, будь то университетский детерминированный мирок или элитарная, богемная среда с расхожими мнениями обо всём, и ни о чём в частности. Satan-Culture - не ставит целей тотального идеологического прозелитизма, мы оставили эти прерогативы для других информационных ресурсов сети. От каждого посетителя и присутствующего, участника дискурса мы требуем только субъективной аргументации своего мнения, основанного на частном опыте, на ЗНАНИИ предмета обсуждения, потому что без осознания мира внешнего невозможна внутренняя свобода, свобода мысли и слова. Каждый из нас черпает из этого ресурса субъективный опыт, каждый из нас не застрахован от серьёзных ошибок, каждый претерпевает метаморфозы сознания, развиваясь вместе с необратимым ходом времени. Делай с нами, делай как мы, сделай лучше нас – вот наш метод работы, мы примем и помощь, не оставшуюся безответной и актуальную критику, и свежие оригинальные идеи. Это и есть – Свобода. Это – наш Культ, наше дело и истина.

Noiser. февраль 2006

Реминисценция первая. Теория. Евразия как единое целое.

Услышав словосочетание «Евразийский сон» настоящий русский интеллигент хватается за нагрудный карман пиджака, примяв платочек или фиалку, и тяжко выдыхает: ах да, Дугин, геополитические поллюции! Заслушав казённо-чеканное: «Дугин, Александр», настоящий русский интеллигент шарит по карманам на предмет наличия справочника или глоссария по геополитике, и шумно пыхтит: Ну да, Евразийские СНЫ, консервативная революция.
Белиберда эта, однако, имеет очень солидную теоретическую, выдержавшую ситуативные коннотации времени и пространства, базу: евразийство, как почти мистическое учение о синтезе этносов, культур, цивилизаций на континенте Евразия. Конспирологическая концепция противоборства метафизического ЗЛА, олицетворяемого талассократической «островной» цивилизацией, Соединёнными Штатами Америки, с колонизаторским экспансизмом и ненасытной алчностью, и теллурократической «континентальной» Евразии, представляющей духовность, ментальную мощь, ДОБРО. Ничего общего с теоретикой Николая Трубецкого, Льва Карсавина, Петра Савицкого и других белоиммигрантов первой волны этот пышный метафорический бред не имеет: первые евразийцы были ортодоксальными православными, ревностными монархистами грезящими об слитности всего евразийского континента под эгидой царской России, с овеянной мистическо-религиозной аурой мощной централизованной властью. Один император, одна держава, один континент! Утопический идеал евразийцев содержал в себе немалую долю пан-монголизма, которым инертно грешили многие выдающиеся славянские умы от Достоевского до Бердяева: Восток был симпатичен и привлекателен для мало знакомых с исламским миром руссичей: он воплощал их замыслы о тоталитарном в романтической интерпретации консерватизме (таковая существовала, как ни странно), и была, как скифам-азиатам, потомкам не ведавших необходимой в современной политической ситуации дисциплины варварских племён, Восток импонировал жёсткой государственной организацией. А закончилось все, как и прочие благие начинания «истинных росей» скандальным расколом: на левое и правое крылья. Первые отстаивали до кровавой пены у рта свои симпатии Советскому, как экспансивной идеологии, и над-национальной ментальности, вторые же возражали первым православной и монархической ортодоксией, причём ни те, ни другие сущности Советской государственности не понимали и не поняли до самого распада направления иммигрантской философии. Со смертью Трубецкого и Савицкого общество евразийцев отчасти ушло в политику, отчасти в гуманитарные науки при университетах: о континентальном масштабе никто и не вспоминал после Второй Мировой Войны.
Дугин поступил отчасти цинично, отчасти опрометчиво, воссоединив конфликтные элементы теории евразийцев, мистический ореол с политтехнологиями. В результате получился эклектический концепт с парадоксальным ярлыком «консервативной революции», пытающейся осуществиться уже который год, методой Мао и Че, Деникина и Корнилова. Вспомнив все эти перипетии судьбы евразийства, настоящий русский интеллигент или идёт отпаиваться валерьянкой с корвалолом, или руки ему подавать больше не хочется: сразу же возникает мотивированная антипатия к аудитории «дугинцев», вскормленных «Гиперборейской теорией» и «Тамплиерами пролетариата». Большинство от подобных экспериментов в области ссинтеза культурного традиционализма и революционных инноваций в силу обыкновенного непонимания, а я просто раздражён фундаменталистским эпатажам Дугина, что бы разделять его воззрения.
В словосочетание «Евразийский сон» я решил вкладывать совершенно иной смысл, не включающий даже намёка на политически окрашенный концепт «лево-правых» евразийцев: Но – континет Евразий рассматривается мной как целостная система сообщающихся между собой культур, и ничего иного. В то время, как [цивализации конфликтуют, будучи зависимыми исключительно от политической организации, сфера культуры в каждом отдельном, преходящем государстве развивается и регрессирует параллельно, часто бестактно с внутренними процессами цивилиаций. Культура как единое целое более способна к диалогу, чем государственность, преследующая интересы облечённых властью, и более восприимчива к влиянию, чем замкнутые в иерархических кругах социальные категории, от элитарных закрытых сообществ, до народных масс.
Этот диалог, как бесконечное либретто или драматическое произведения, БЕЗ-актовая пьеса, происходяшей прямо здесь и сейчас, на материке Евразия, воспроизводится моим сознанием почти каждую ночь. Мгновение фазы «быстрого сна» обращается в полнометражный фильм, кинематографический коллаж, уже не калейдоскопически складывающийся в пёстрый узор с общей концептуальной структурой, но каруселью визуальных образов, приближая тысячелетней давности мифологемы к окуляру стереоскопического зрения, и пепельная древность становиться вновь различима на почерневших листах бересты, пергамента, папируса и восковых дощечек, за тысячелетия не тронутых беспощадным вандалом – химическим процессом разрушения ткани…
Это не есть возврат к утраченному времени, к юности человечества, к традиции, которая уже не принадлежит никому – в моём сознании синкретика образов и архетипов парадоксальным образом связана с Советским футуризмом, стремящимся ускользнуть из экзистенциальной мышеловки «сейчас», охвативши весь культурный потенциал многих веков. Никому этого не удалось прежде Велемира Хлебникова: строки его

«Туда, туда, где Изанаги
Читала "Моногатори" Перуну,
А Эрот сел на колени Шанг-Ти
И седой хохол на лысой голове
Бога походит на снег,
Где Амур целует Маа-Эму
А Тиэн беседует с Индрой,
Где Юнона с Астаротом
Смотрят Корреджио
И восхищены Мурильо,
Где Ункулункулу и Тор
Играют мирно в шашки,
Облокотившись на руку,
И Хоккусаем изумлена Астарта…

следует понимать буквально – как раскодированную метафористику. Потому как культурные коды евразийского континента никогда не были чужды Советскому человеку, несмотря на все потуги марксистов-ортодоксов рационализовать советский синкретизм, введя метод «классовой совместимости» духовного развития человека. Пантеизм, вопреки мнению материалистов происходит от восприимчивости к культуре, но не от банального невежества, потому и в атеизме Советов была заложена фундаментальная ошибка, послужившая причиной поражения атеизма в 90-е годы: воинствующие атеисты-большевики уничтожали культурные артефакты, надеясь таким образом ликвидировать культурный код общественного мышления, более статичный, чем политическая сознательность и преданность Партии. Православие было внедрено не в закопчённые дымком лампадок иконы и прочие предметы фетишизма: оно было внедрено веками ДОСТУПНОГО церковно-приходского образования, тоталитарным давлением государственности на иноверие. Патриархи церкви, изгнанные с амвона в годы гражданской войны, знали, что их дело будет продолжено тысячами и сотнями тысяч религиозных сомнабул, также грезящих наяву о синкретике евразийской культуры, замкнутой в прочные узы православной церкви и её канона. То, что являет собой с отвратительным упрямством Дугин, то, о чём пророчит диакон всея массмедиа Кураев, и то, что я никогда не восприму за истину в конечной инстанции. Это не та Евразия, в которой я рождён, и для которой рождён. Не мой континент, на котором я живу, впитывая в себя его культуру, его гнозис, его особую, не схожую на европейский рафинированный вариант ИДЕИ, метафизику.


Реминисценция вторая. Практика. Дагестанский транзит.

В полдневный жар, в долине Дагестана
С свинцом в груди лежал недвижим я
Глубокая ещё дымилась рана
По капле кровь точилася моя...

Что это? Эпиграф к следующему тексту:

"Запах гнилых мандаринов" (или чему ужасаются боги).

...В июле прошлого года школьный приятель, тогда уже оперуполномоченный МВД и старлей-ОМОНит, пригласил меня ознакомится с необузданной красотой горного Востока, имея в виду Дагестан. Партия из пятидесяти элитных пехотинцев выслана в Кизляр в качестве поддержки местного отдела МВД. Для чего? Всмысле на кой громилам в хаки понадобился очкастый хлюпик, ни разу не державший настоящего автомата в руках? Ни-ни, Толян писать горазд, пусть репортаж напишет...
Через час, проведённый в дрожащем и скрежестающем всеми состовляющими элементами - от колёс до затворов "калашей", я уже был на "ты" со старшим командным составом - читал им вслух актуально нашедшийся томик Ерофеева с "Москвой-Петушки". Водку, и вообще всё что превышает 15 градусов эти существа вливали в горла как обычную дистилированную воду. Предвкушая бойни, они испытывали состояние, близкое к "озарению" Иммануила Сведенборга - их жестокий, алчущий крови бог раздвигал занавес облаков, и пронзительным, выкалывающим глаза лучом вбивал клинья благодати в их пуленепробиваемые черепа. Было страшно и смешно... Но ещё смешнее было то, что собственно гор я толком не запомнил. Какая-то жутковатая, не-евклидова, и вообще не-здешняя, трансцендентная геометрия - треугольники, пирамиды, квадраты и кубы, размалёванные гнетущими цветами, со скудной палитрой, но с тяжелейшим экспрессивным воздействием на зрителя. Взгянув на этих абстрактныхмонстров, я поперхнулся овсянкой с бараниной (завтрак у нас такой), и отпрянул, чуть не опрокинув собственную флягу с водкой (аварийный запас). Репортаж писаться не хотел, а когда он был написан... я со стерилизованной совестью сдал его тому же старлею, который тут же расхвалил его перед всеми коллегами, и забыл про него, как про буффонадные сны про упырей. Но кое-какой осадочек остался... В конце моей командировки, после десяти дней непрерывного праздненства им.абсурда парадоксовича крученых, с обильными возлияниями, меня повезли в удалённую от города армейскую часть, базирующаяся на береге Старого Терека - алогичного, как и всё сущее, продолжения Терека, который подкармливается бурными,
клокочущими ручьями русской и кавказской крови. Ехали мы на обыкновенных УАЗиках - БТРы все были зафрахтованы на неделю вперёд.
Луна-прожектор то и дело барахлил от наплыва облачков-драпировок; я
про себя бубнил, повторяя стихи, которые мне предстояло читать мужам суровым в камуфляже, приятель о чём-то гулко в тесном УАЗе ржал с однополчанами, и все мы не думали, что машины, покорно везущие нас в часть, могут и везти нас на очную ставку с Танатосом - ну, обстреляют нас трассирующими, или шарахнут РГМ-5; никому не жалко, никому не стыдно, всё уже обосрано... Выходим. Духотища царапает лёгкие, набивая их через ноздри шершавой сухостью. Как наждачную бумагу в горло сунули. Луна подмигнула - вынырнула на секунду из крысиной стаи взъерошенных облачков, и тут же исчезла под тысячью мохнатых грызунов, слипшихся в единое. А теперь - представьте, что в обеи ноздри вам всунули влажные ватные тампоны без всяких трубочек. Дышать становиться практически невозможно - и ум, честь и совесть мутнеют, как болотце с потревоженным илом и тиной. Это запах гнили. Сильный, непобедимый своей дурнотой. Литр одеколона от Диора не переломит ваше обоняние от этой дурноты, которая подступает немедленно и полновесно.
"Что это так воняет? Мы что на скотобойню пришли? Или это трупный?"
- неразборчиво пишу при свете карманного фонарика - говорить в падлу,
засечь могут. Осторожность- залог сами знаете чего. Под тем же тусклым лучиком Ванёк-старлей пишет, ещё более
неразборчиво:
"Эх, не нюхнул ты трупов! Это (ткнув пальцем в металлические панели какого-то контейнера) овощная база. На ней гниёт то, что чурки не успели спиздить и продать." И тут, собственно, ВСЁ ухнуло в разинутую космическую воронку – и дома, и знакомые, и незнакомые люди, и щерящиеся орудийными стволами полигоны, и камуфляж, мокрый от пота и прочих выделений и не-евклидова геометрия гор, и эта сволочная луна, под которой ничто не вечно, да я и сам в это убедился, когда понял, что ничего вокруг меня не существует, окромя гнилых мандаринов, заткнувших мне нос вонью. А что ещё может быть в стране и мире, в котором человек и жизнь его стоит не больше заплесневевшего, укутанного бледнозелёной шалью фрукта?

Я не сделал ни единого выстрела, и никого не убил.
Убивать было некого, а не незачем. Пуля, потраченная на гнилой мандарин - всегда дура. Идиотка. Я тоже мандарин - и не менее смердящий, чем те, которые остались навсегда в моей памяти – u бюрократия, демагогия, любая "горизонтальная" власть зря тратит на меня боеприпасы. Впрочем, так ей и надо!

Но в разговор весёлый не вступая
Сидела там задумчиво одна
И в грустный сон душа её младая
Бог знает чем была погружена...

Хуйня всё! Знаем, знаем-с, о чём мечтает! "Мартини", аппетитный салатик с майонезиком, диванчик, уютный хуёк в селянке - вот и вся любофф... Я так рад, что меня никто не ждал... Всем поэтам советую выстроить муз одной шеренгой, у стеночки, и дать залп крупнокалиберными. Пегаса не пристреливать - не загнанный ещё, сгодиться для местного зоопарка. Лиру - в консерваторию. Она там уместнее. Кого не устраивает - идите к такой-то маме!

Эпоха большой нелюбви. К литературе. Лекция для сатрудников.

Удовольствие от прочтения, наслаждение текстом – слишком деликатное свойство восприятия искусства. Признанные обществом субъекты культуры, которыми являются книги, творимы литераторами, чьё коллективное сознание слишком зависимо от частной целесообразности: литератор, не пишущий для определённой социальной группы, чаще всего остаётся безвестен. Давайте побеседуем о литературном жанре, к которому предрасположены многие сатанисты. Это «готический роман», одно название которого навевает ошибочные аллюзии к термину суб-культура. Ошибка фундаментальная, тем не менее – литература этого сорта с момента появления дешёвых изданий в мягкой обложке и формата pocket-book становиться неразличим с классицизмом, реализмом, сентиментализмом и экспрессионизмом ни по объёмам продаж (порой превышая все прогнозы издателей), ни по качественным категориям (определяемых, увы, не диахронически). И как только мы упомянули коммерческую доминанту современной литературы, вспомниться образ обанкротившегося после череды неудавшихся афер дельца, дуэлянта и перфекциониста невысокого полёта Густава Майера, ставшего известным под псевдонимом от якобы девичьей фамилии матери: Майринк. Ни в чём не бывало: псевдоним был выдуман самим Майринком вместе с творческой концепцией, которую он эксплуатировал протяжении всего достаточно долгой литераторской активности. Концепция эта была достаточно проста, что бы Майринк-Майер мог манипулировать ею с большим простором импровизации; и достаточно туманна, для успешного оболванивания алчущих крови и зрелищ не вставая из кресел ленных читателей своего времени. Опыт оболванивания вкладчиков пригодился дилетанту писательства. Культурные коды, разбросанные Майринком по книгам в произвольном порядке под аскетически-скупым протокольным стилем суть: существование сакрального гнозиса и его переносчиков в лице членов глубоко законспирированных тоталитарных сект, жесточайшие зверства ритуалов оправдываемы стоимостью власти, даруемой в результате, лейтмотив неизбежности наказания, пособничество потусторонним силам превращает человека земного в медиатор для автореализации (авторизации, выразился бы современный пользователь компьютера) в мире подлунном метафизическому ЗЛУ. Ergo, знание наказуемо. Ни один посторонний свидетель не уйдёт безнаказанно, каждое частное любопытство будет удовлетворено ценой жизни с перспективой загробной экзекуции, как продления и без того слишком высокой меры наказания. Бонус: мифологический антураж, который будут заимствовать позже все, кого не затруднит заглянуть в соответствующий справочник: экспрессии ради утрированно всё, вплоть до образа всем известных мифологических существ, сродни мутирования Бастет, богини солнечного и лунного света, любви и веселья в омерзительную кровожадную тварь. Лишь потому, что ассоциативный ряд образов «девушки с кошачьей головой» автоматически ликвидирует различием между тем и другим в сознании обывателя, едва ли удосуживающегося заглянуть в энциклопедию после прочтения очередного эпизода растерзания некой Элоизы на алтаре, в изумрудном сумраке, под медитативное пульсирование человеческой кожи на ритуальных барабанах, где смрад почище синильной кислоты и скрежест зубовный - клыков цербера, ибо как никогда близок АД. И во всём этом великолепии тленного декаданса, с рассыпающихся страниц истории которого непереносимо несёт тухлятиной, как чёрная корюзлая клякса не исписанном педантичным почерком листе размазан центральный персонаж повествования: это затравленный собственными сомнениями обыватель, которому в каждом пыльном углу мерещиться чертовщина. Потому и сюжет ВСЕХ произведений Майринка склеен наспех наподобие бумажного кубика – некий человечек поимел крупные неприятности, после того, как…

Уважаю труд переводчиков, с изумительным терпением обрабатывающих до удобочитаемого эквивалента подобную литературщину: скудный язык отчасти был оправдан коллективным психозом на почве конспирологии, потому как неудавшийся аферист Майер сумел таки достичь эффекта аферы в литературе, убедив общественность в существовании тайных сект и масонских лож, практикующих богомерзкую бесчеловечную магию. Традиции литературного шарлатанства были подхвачены самим Алистером Кроули: роман «Ангел западного окна» (1927) о тяжких трудовых буднях придворного алхимика побудил «Зверя» настаивать о прямой преёмственности сатанизмом средневековой эзотерики. Сам Майринк, на исходе жизни отказавшегося от литературы в пользу йоги и буддизма, едва его удручающие фантазмы о наследовании судьбы сбылись с циничной буквальностью, не пережил суицид собственного 24-летнего сына. Повесившегося с большим успехом, чем он сам а том же возрасте.
Из всей этой истории невозможно сцедить какую-либо мораль, сделаем лишь итоги в перспективе культурологии: Майринк создал культурный феномен, оказавшийся ущербным воспроизведением идеи метафизического зла, с которым невозможно сотрудничать, невозможно извлечь из него прагматических выгод, с табличками на дверях начальственных кабинетов: «Кто сюда войдёт – тот от этого погибнет!», вроде надписей на школьных сортирах. Ужасает не ЗЛО, обитавшее на страницах книг Майера-Майринка, ужасает масштаб того влияния, которое оказывает воспроизведение «магического реализма» на практике: его коннотируют с чем попало, в первую очередь – в кинематографе, презревшем элементарные законы логики в драматургии: угодившие в логово к коварному маньяку или в поместье, напичканное ожившими трупами, персонажи лишь распаляют любопытство и старательно имитируют «чудовищную» жестокую гибель; подобная ситуация, многократно продублированная в тысячах посредственных фильмах жанра horror, принадлежит Майринку и Лавкрафту, отцам-первопроходцам «выразительного» ужаса, экспрессионизма от масскульта. Артур Мейчен, заслуженно куда менее популярный писатель, подошёл к проблематики изображения Зла с большей изобретательностью. В повестях «Белые люди», «Сокровенный свет» и «Холм грёз» Мейчен попросту «сдавал» персонажей в прокат различного рода органо-мистической мерзости; соприкосновение со злом, которым может быть всё что угодно из категории «потустороннего», Иного, значит самому стать Злом, неразличимым его элементом. Лавкрафт, в нескольких своих новеллах, также задумывался о такой вариации, но, судя по той фанатической страсти к описанию изуверства и садизма отвратных существ, он сам побоялся применить эту идею на практике. Повесть «Зов Ктулу» (Ктулху) был своеобразным эсхатологическим апофеозом крошечного человечка (с сознанием меньшим, чем у характерного образа «маленьких людей» в литературе натурализма), кем бы он не был: суровым пролетарием, потомственным интеллигентом или аналогично – аристократом: Лавкрафт приказал Злу «рубить всех, Бог отличит своих!», и тем самым подтвердил свою трусливую сущность. Для того, что бы смыть позор струхнувшего негнароком пред величием Зла персонажа, никогда не сподобившегося на преодоление своих житейских фобий, Говарду Филипсу, сомнабуле-лунатику и лёгкой степени параноику потребовалось уничтожить человечество.

Фрэнсис Форд Коппола, экранизируя в 1997 году «Дракулу» актуально поместил центрального персонажа в интерьеры барокко и романского стиля: бутафорская готика ранних экранизаций осточертела пресыщенным зрителям. Начавшаяся с марта 1922 года мания вампиризма захлестнула кинематограф потоками несвёртывающейся крови; «Носферату», декоративно редактированный сценаристом Генрихом Галеном сюжет Стокера стал настоящим откровением для общества, не знакомого с гипнотической эффективностью кинематографа. Фридриху Мурнау, режиссёру и Альбину Грау, продюсеру и костюмеру, успех «Носферату» аукнулся дурной славой: первый станет автором одного фильма, не смотря на три «Оскара» за «Рассвет» (1927) и ещё одной жертвой автомобильного бума 30-х годов; второй займётся оккультизмом, эзотерикой и алхимией, и поплатиться за свои эксперименты газовой камерой в Бугенвальде. Гармоническое мироощущение воспитанных в традициях классицизма с редукцией к эпохе Просвещения не помогли художникам-дилетантам создать «универсальную» модель воспроизведения ИДЕИ (как бы ни смешно это звучало) вампиризма: кривляние Макса Шрека (за подлинность фамилии исполнителя роли графа Орлока, слегка утрированного монстроподобия утончённого аристократа Дракулы можно ручаться), копируют с большим или меньшим успехом до сих пор, но истинного драматизма в пластике движений достиг разве что Гэри Олдмэн, импровизатор и новатор в области кино-артистизма. Любопытен факт, что другой импровизатор высоких взлётов и уверенного парения Джон Малкович, которого почему-то считают актёром лишь нескольких экшнов, сыграл самого Мурнау в остроумной пост-модернистской кинокартине «Тень вампира», основной фабулой которой были непростые взаимоотношения режиссёра и Макса Шрека, якобы требовавшего расплачиваться за съёмки натурально – кровью. Наследники Брэма Стокера пожинают коммерческую жатву ежегодно, но: едва ли сам Брэм подозревал, что его достаточно топорно проработанный роман станет фундаментом для литературных и кинематографических экспериментов.
Не знал он и того, что его писанина, будет блестяще редактирована и переводима на десятки языков, причём с весьма нелестными для оригинала поправками. Почему же нелестными? Потому что Стокер – дитя своего времени, сентиментальный графоман, не сумевший примкнуть ни к одном из литературных направлений своей эпохи, определявшей каждому художнику своё ремесло. Как и Майринка, и многих других перфекционистов от литературы, Стокера вынесло имплозивом повальной грамотности 20-х годов прошлого века, когда даже читающий по складам твердолобый американский фермер ощутил желание иметь в своей хижине две-три книги, доступные его пониманию. Так, наряду с Библией и Псалмами на книжных полках западного пролетариата стали появляться книжные новинки из серии «Кровавая расплата» или «Ядовитый бутон». Легендам свойственно впитывать в себя суеверия обывательства, что и послужило дальнейшему развитию КУЛЬТА вампира и сопутствующей атрибутики: склеп, украшенный эклектично-декоративными статуями и барельефами, лестницы в подземелье, неплотно закрытый гроб, блек кровососущих клыков в «звонкой» от тишины тьме, кровь девственниц и младенцев, осиновые колья, распятия и макияж в стиле «предпоследняя стадия сифилиса». Не обошлось и без бонуса: масскульт эротизировал и даже сексуализировал образ вампира, до конца 50-х годов бывшего суровым аскетом и трогательным уродом с «крадущимися», «вороватыми» манерами, и даже – угрюмой застенчивостью в ситуации, когда ему приходилось общаться с потенциальными жертвами (лучше всего удавалось Беле Лугоши). Наивная серъёзность театральных жестов и мимики модифицировалась под требования сексуальной свободы: Дракула приобрёл черты секс-символа своего времени, напористость и надменность властного над прекрасным полом, заставляя зрительниц с излишней впечатлительностью восклицать: «ой, девочки-и-и, какой мушшшчина!». Между тем, «девочки» едва ли подозревают, кем был опальный граф в литературной ипостаси. Стокер просто не мог избежать декадентского шарма, отчаянно подражая Эдгару Алану По в мельчайших подробностях образа: вампир должен выглядеть элегантно и отталкивающе одновременно, что редкому ЧЕЛОВЕКУ удавалось. Человек стал обязан избрать между двух зол меньшее, и он выбрал вариант, адекватный его ущербности: агрессивная сексуальность, способствующая зависти и развитию комплекса неполноценности. Причем – у обоих полов: женщины иногда до физиологической болезненности активно реагируют на «анорексичную замухрышку» Вайону Райдер, коей по сценарию достался «та-а-а-акой мушшшчина!»…

А что же РУССКАЯ литература? О, здесь вопрос поставлен в более конкретную форму. Русская литература привыкла познавать зло изнутри, богатейшая библиография натуралистической публицистики и беллетристики лишнее тому подтверждение. Передонов, взрывчатая смесь циника и параноика, в мгновение ока становящийся убийцей; тихие психопаты чевенгурцы, эпизодически впадающие в экстатическое буйство; жаждущие духовного окормления мракобесы, рыщущие по мамлеевской, «разбухшей от метафизики», Москве; панибратство Советской «соборной» Армии с Князьями Тьмы в лице персонажей западных сказок у Пепперштейна/Ануфриева; Масодов записывает Танатоса в союзники последним солдатам Империи… Подобной неразборчивостью в связях русская литература чем-то близка латиноамериканской: Борхес и Биой Касарес даже эсхатологию представляли себе частью «экзистенциального анекдота», и без особых эмоций позволяли себе разглядывать жутковатые маски олицетворений Зла. Сходство во многом объясняется социальным фактором: политические катаклизмы в восприятие флегматичных славян и темпераментных латиносов всегда становились результатом конфронтации космических сил, космогонической метафизики. В то время, как «магический реализм» в Европе и Сев.Америке выродился в жанр для полуобразованного пролетариата, модифицировавшись в форму комиксов и сценариев фильмов, в России даже в эпоху сталинского репрессанса, как и в годы милитаристской диктатуры Аргентины, литераторы сохранили «осязаемую» чистоту восприятия мистики под жёсткими покровами соцреализма. Если воспользоваться традиционным методом интерпретации – аналогизацию характерных черт персонажа, то в вышеприведённое утверждение будет оправдано: во многих классических произведениях соцреализма присутствуют поверхностно очерченные культурные коды, в том числе – архетипы различной ипостаси зла. Из под кожи Нагульнова, списанного Шолоховым со знакомых партийных активистов, просвечивает «тёмный лик» человечьей ипостаси демонизма: его вспыльчивость и грубость суть заимствованы не столь у заведомо реально существующих лиц, сколь у литературной психологической конституции отрицательных персонажей. В частности: лермонтовские горцы-сепартисты, упрямо сопротивляющиеся массированному наступлению цивилизации на феодальный замкнутый мир. Толкование этой феноменальной реакционности – всё, что вытесняемо «цивилизаторами» суть Зло, конфликтный субъект, и тем самым симпатичный литератору, тяготеющего к крамоле и отрицанию традиционных нравственных ценностей своей социальной категории. Позиция литераторов мало изменилась за последние два века полемизирующих друг с другом стилей, жанров, направлений: писатели до сих пор эксплуатируют идею АРГУМЕНТАЦИИ Зла как такового, и этой аргументации не избежали даже относительно толерантные к идеаторным мотивам Зла романтические фантасты, авторы фэнтези. Западный эталон «рационального мотива» и априорной необходимости повлиял на русских писателей больше, чем следовало ожидать. Практически все «фэнтазёры» изобретали для своих отрицательных персонажей мета-концепцию, в основе которого заложен меркантильный или волюнтаристский, читай – западного образца, интерес. Никитин, Перумов и Лукьяненко, в результате востребованности ставшие главенствующими фигурами жанровой литературы для подростков, к этой типично западной концепции «оправданного зла» примешивают ещё и моралистский, заимствованный у маститого классицизма, аргумент: творимое Зло суть элемент баланса вселенной, без которого мир человеческий, ноосфера в понимании фантастов, не может существовать. Будто бы ущерб, наносимый демоническими силами – естественный и необратимый процесс, преодоление которого повлечёт за собой последствия ещё более ужасающие…

А теперь вспомним, чем заканчивается трилогия Томаса Харриса о Ганнибале Лекторе: внимание! Это был универсальный буржуазный индекс литературного финала; оправданное, и потому оставшееся безнаказанным Зло. Судьба распоряжается с шагавшим уверенно по трупам каннибалом более чем деликатно. Вилла в провинции Латинской Америки, солидный частный капитал, практически идеальная возлюбленная с внедрённым в сознание пси-кодом, удовлетворение любых извращённых потребностей, словом – переполненная потребительская корзина, в качестве бонуса которой – унаследованной у европейского классицизма элитарность, ген аристократа с адекватными статусу манерами и этикетом. Воссоединим с «макетом» второстепенного персонажа – санитара психиатрической клиники Барни, волей случая также наделённого немалым капиталом: ставши свидетелем очевидного ПРИСУТСТВИЯ Зла рядом с собой, он впадает в тихую панику и сбегает. Это тот самый буржуазный индекс невротика-обывателя, ощутившего своё знание тайны, секрета Зла, которого в сознании самих воплощений этой негативной идеи не существует. И хотя автор оставляет за кадром жестокую расправу с нежеланным свидетелем (Барни), можно без посторонней помощи, обычный формальной логикой понять сущность западной метафизики Зла: это страх западного среднего человека, буржуа из крупной метрополии на грани морального уничтожения, попавший под юрисдикцию сил, чьей природы он не принимает и не понимает. И литератору так же сложно понять, что симптоматика опасных психиатрических заболеваний, обнаруживаемых у персонажей не слишком актуальна для эпохи сокрушенной нравственности, когда метафизика Зла утрачивает свою рационалистическую сущность воспитанную в традициях западных университетов.

В следующий раз мы поговорим о Максе Фрае, образе собирательном.

Вопросы от Лекантра:

Лекантр: Хотелось бы узнать твое мнение на Сатанизм как целостную систему мировоззрения, само собой разумеется, с твоими коррективами и критикой в адрес как течений так и отдельных личностей.

Нойзер: Сразу хотелось бы предупредить, что критических суждений относительно «текущих» феноменов, подходящих к категории «сатанизм» я изъявлять не буду по одной лишь причине: критика сатанизма в различной модификации утрачивает актуальность сразу же, как в тексте появляется слова «субъективизм» и «индивидуализм». Не говоря уже об эгоцентризме читающего. Сатанизм лично для меня не есть исключительно миросозерцание человека, индивидуума, личности, какими бы критериями мы не пользовались, это социальный феномен. Протестное движение против редукционной, обратной атеистической традиции Советского, христианизации пост-советской России. Причём, очень важно замечать и утверждать, что христианизация не была одной лишь юридической и полит-ритуальной (как и вся политика гласности и вседозволенности) формальностью: как и у медикаментов, у религии есть существенные побочные эффекты, олицетворяемые – церковью, государственным учреждением, какаовой она была практически во все времена, с тех пор как христианство получало легитимность властей. Да, этот процесс был естественен, органичен для «политического животного», которое постоянно нуждалось в самооправдании своей природной ущербности. Обратите внимание, читая авторитетных теологов Средневековья: с какой страстью они нарекали человечество уничижительными эпитетами, с какой импульсивной мизантропией вещали о греховности человеческой натуры. Но – церковь приняла множество репрессивных мер, и не только в форме инквизиции, что бы упрочнить негативную метафизику человеческого, соорудив ей постамент доминирующего свойства: божественное вытеснено из человека, несть добра в мире, но каждый может обрести этот лакомый кусочек добродетели в церкви. Мотив властных амбиций вплоть до теократических утопий: подчинись государственности, освящённой церковью, подчинись церкви, утверждённой государством, подчинись, трепещи, ибо кто не с ними, тот против них. Тривиальные рассуждения, в общем-то, на которых и базируется всё миросозерцание сатаниста: подчинение «иному» претит человеческой природе, а я никогда не найду общих особенностей мышления, эстетических критериев, политических убеждений ни с православным, ни с католиком, ни с исламистом, ни с иудаистом. Они чужды мне, моему восприятию религии, вне зависимости от религиозного, тесно связанного с мистическим, опыта. Я не имею ПРАВА, как человек, рождённый в Советском Союзе, признавать себя подверженным бремени первородного греха, обязанным участвовать в оргиастических ритуала всеобщего покаяния с дегенератами всех возрастов, внезапно ощутивших укор совести за нечто содеянное.
Но «иное» обязано быть экспансивным: оно не различает «правового» аспекта своей религии, посему считает себя в праве, и даже обязанным подавить отличное от себя, если не ликвидировав, то унизив. Отсюда – тошнотворные репортажи в СМИ, лозунгообразные выкрики – «Смерть мракобесам!», и непонимание, как могло вообще возникнуть такое направление суб-культуры, грозящее конкурировать на равных с субъектами культуры государственной и массовой. И непонимание той простой истины, что шлейф вандализма на кладбищах, сектантства и криминала следует за сатанизмом по ИХ вине, инициируется ими, порождён ИХ социальной организацией с весьма относительными нравственными и культурными ценностями. Результаты этой инициации видны повсюду.
Что мне остаётся делать, кроме как в различных ситуациях, или публично, или наедине с собеседником манифестировать «сатанизм» и своё миросозерцание как синтез сатанизма с антиглобализмом? Признать себя умеренным (т.е. - бездеятельным) атеистом – означает буквальное поражение, отказ от признания безусловного ПРИСУТСТВИЯ противника, который так, или иначе, рано или поздно – найдёт повод уличить и уничтожить тебя, любым методом, любыми средствами. Лучше уж расставить акценты сразу, заявить о своих антипатии и классовой ненависти, и ни в коей случае не допустить неверного, искажающего толкования своих слов.

Лекантр: Имеют ли такие убеждения как анархизм, антиглобализм и другие в твоем понимании какое-то отношение к сатанизму?

Нойзер: Несомненно. Более того, я считаю антиглобалистов единственными, хотя и несколько сомнительными, коллегами сатанистов, хотя бы потому что все мы стремимся, говоря отвлечённо, к одному: разрушить тоталитаризм на ментальном уровне, уровне мышления. Чем безнадёжней становиться наша борьба, тем больший задор и лихость мы обретаем в деле метафизической революции. Сущность антиглобализма, на мой взгляд, в целом содержится в ДЕЯТЕЛЬНОСТИ этого движения, выраженного столь многообразно, что вырождения антиглобализма в коммерческий тренд можно и не пророчить: едва АГ (в дальнейшем так) попытаются замкнуть в узкие пределы типичного продукта индустриальной массовой культуры, он обязательно изобретёт ещё более изощрённый способ революционной практики, опережая время на два с половиной шага. Да, это идеалистическая патетика, но без неё невозможны ни мотивация, ни эффект революции: «Когда глаза не боятся - руки не делают!».
Давайте рассмотрим сходные характерные черты направлений:

1) Сатанизм и антиглобализм многообразны. Нет статических критериев для дифференциации и дефиниции сатаниста, как и антиглобалиста. Социальная категория особого значения не имеет: интернет и молодёжный активизм позволяет нам действовать своевременно и практически синхронно, провоцируя скандал и обращая внимание одновременно в нескольких местах. Экологисты-параноики, пугающие кризисом ресурсов и уничтожением человечества; хмурые мизантропы, планирующие диктатуру «животности»; сотрудники общепита, которым осточертела (мягко говоря) монополия дебильного клоуна МакДональда, анархисты-неовандалы, вдребезги расшибающие всё, что помечено «копирайтом», санитары индустриального избытка; виртуальные партизаны, взламывающие базы данных крупных капиталистических предприятий, общество «Хактивист»; львы троцкие современности с университетских кафедр, памятующие парижские маевки 68-го; воинствующие атеисты, сжигающие религиозные фетиши – объединяет их только идея и социальная активность. Даже в просторах глобальной сети: пропаганда и агитация, введение разрушительных и созидающих пси-кодов, инициация тотального обновления человеческой мысли. Почти каждый из них может стать сатанистом, ведь единственным объективным критерием сатанизма можно считать свободное, не стеснённое любыми искусственными наслоениями религии, политики и официальной нравственности (политкорректности) мышление. С доминирующей ценностью – свободой.

2) Существует расхожее мнение, что ни антиглобализм, ни сатанизм не имеют теоретической базы, если не считать противоречащих друг другу квази-научных трудов малоизвестных авторов. Это ошибочное мнение, вне зависимости от исторической ситуации: идеология сатанизма, с которой может быть отчасти, или в целом согласен человек, равно как и антиглобализма, пользующегося всем культурным наследием интернациональной оппозиции, имеют солидные исторические «корни», с той разницей, что сатанизм углублён на тысячелетия в эпоху безусловного буквального восприятия мистицизма, в то время как антиглобалист записывает в свои предтечи первых шотландских «сепартистов», вальденсов и Томаса Мора.

3) Оппозиционность любому государственному институту: государственная церковь и более пространное явление государственная религия мгновенно наделяются статусом метафизического врага, классового – в социологической интерпретации.

4) Презрение к рационализму и прагматизму в вульгарном, обывательском смысле этих терминов. Сатанизм, в некотором отношении, иррационален, особенно, когда нигилистический элемент этого миросозерцания становиться главенствующим, дополняясь лишь каббалистической и оккультной символикой. Аналогично тому как тестом на антиглобализм является чуть ли не сведённая к абсурду пара вопросов:
Вы хотите жить при полной административной автономии микро-социума, без централизованной власти, армии, полиции, и крупного капитала, сохранив инфраструктуру и лишь слегка обновив индустрию; с условием экспроприации и уничтожения амплитуды заработной платы?
Если – да, то вы – сочувствующий.
А замотав физиономию палестинским, чёрным или красным платком, пойдёте на митинг размахивая дрыном, скандировать «Мир – не товар!!!»
Если «да» - взгляните в зеркало, перед вами – антиглобалист, хватайте, пока не убежал. Если чёрный платок будет усеян пентаграмами с бафомётом – ничего особенного, нам не привыкать.

Лекантр: Также всех начинающих «сатанистов» интересует вопрос от мистико-оккультной стороне сатанизма. Ведь большинство молодых людей, склоняющихся к сатанизму, пытаются подойти именно с этой стороны. Также смежным можно задать и вопрос о твоем мнении насчет нарастающей волны «гарипотерства» в нашей (и не только) стране. Что это, действительно ли переход человечества на новый качественный уровень, откат ли назад или пресловутые веяния смутных времен?

Нойзер: Я мало интересовался оккультзмом, что бы судить в значительных явлениях в этой сфере, но сомневаюсь, что современная разновидность мистицизма во всех формах выражения суть редукция к сакральному гнозису прошлого. Это некое Новое, творящаяся здесь и сейчас история, которая, откровенно говоря, мне не нравится. Попытка сохранять культурные традиции чаще всего оказывается дурной постановкой тривиального фарса: мистический ритуал, как первичная форма культурной деятельности (см. учебник по культурологии =)) не адекватен современной исторической ситуации, он не продуктивен, сущность его – воспроизведение, дублирование, что само по себе негативно. Почему негативно?
Потому что любая деятельность подразумевает или прагматическое целесообразное, или разрушающее продуцирование – подростковый мистицизм, с романтическим ореолом в качестве приманки заканчивается, как правило, разочарованием и обидой на всех, кроме себя. При содействии комплекса неполноценности мистицизм даёт результаты катастрофические: гиперамбиции с дисфункцией выполнять примитивные обязанности, в т.ч. перед самим собой, поступать в той, или иной ситуации в соответствии с собственным разумом, а не кодексом чести ученика Хогвардса, или как там эту школу называли (если честно – я не прочёл ни одной книги о Гарри Поттере, и вряд ли прочту: незачем). Попытка обратить время вспять, вернуть самому себе уверенность в существовании паранормального при подобной организации психики закономерно обращается в разновидность шизофрении, в лучшем случае – психологической травмой с осознанием никчёмности потраченного времени. Впрочем, положительный исход также возможен, если субъект не был особенно привязан к своему прошлому.
В любом случае – качественного обновления мысли человеческой не предвидится, просто потому что мистицизм отошёл в иную экзистенциальную плоскость, практически недоступную для понимания и человеческой эмпирики. Всё же, существуют иные методы воздействия на реальность, и я пользуюсь ими, не нуждаясь в «духовном окормлении» каким бы оно не было.

Вопросы от ВайтФронта:

ВайтФронт: Представь себе: лето, лесная поляна на берегу озерца, на бережку на треноге ведёрко с закипающей ушицей, на расстеленной аккуратно тряпице нехитрая но приятная снедь, идиллия...
Кто сидит у костра?

Нойзер: Так как императивным условием считается писать первое пришедшее в голову, отвечу просто и без изысков: САТРУДНИКИ. Ни одного из друзей детства не предпочёл бы видеть, разве что одного коллегу по художественному лицею. Так уж получилось, что ближе распиздосов сатрудников у меня никого нет; Норд, Лиля, Варвар/Таэль, Бен нумерованный, Маякоффски, Папенька-Скатина, Кир1, Сканда (если захочет там быть), Лекантр, Ариох, Ишти, Люденс, виликий и магучий Момец, и конечно – ты. С прочими комраденами, генносями и товарис-чами пути-дорожки разошлись уже давно, я и понятия не имею, чем они сейчас заняты, кто и какую память сохранили о былых отношениях, не говоря уже о девицах красных от благочестивой ярости, которым настоебло мой алкоголизм, экспериментаторство и циничность по любому поводу в неогранниченной дозировке.

Вайт Фронт: У тебя есть две возможности: стать Богом этого мира, или стать исследователем Вселенной, что ты выберешь?

Нойзер: Исследователя. С условием, что мне будет отпущено достаточное колличчество времени: я не могу себе позволить что либо упустить “из кадра”.

ВайтФронт: Ты познакомился с девушкой, тебе приятно в ней ВСЁ. Куда ты её пригласишь в первую очередь?

Нойзер: На выстовку в Центральный Дом Художника. Серьёзно. Мне не интересны те представительницы прекрасного пола, которые воротят изящный носик от современного авангарда и импрессионизма. В большинстве случаев получается, что девушку “экзаменую” я, а не наоборот, благо что я не настолько привлекателен внешне, что бы компенсировать отсутствие интеллекта физиологией.

ВайтФронт: Коммунизм по_Нойзерски это когда (или/или) а) всё справедливо б) все счастливы в) торжествует закон г) религии вымерли как класс д) Нойзеру дали неограниченное количество власти?

Нойзер: Человек настолько утратил способность ассимиляции к свободе, автономии мышления, социального существования и деятельности, что было бы простро лицемерным дополнять предложенные тобой варианты патетическим “все свободны”. Поэтому придётся отвечать – вариант первый, тотальная справедливость. Что я считаю справедливым? Равномерное и всеобщее распределения труда и доходов по способностям и потребностям. Человек имеет право труда ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО по своей специальности, он должэен быть занят тем, к чему способен, выполняя качественно и своевременно свои, обязанности и получая по заслугам. Амплитуда дохода и налогов не должна быть высока, ни вне социальных категорий, ни в пределах их.
В отношении собственной власти я уже неоднократно говорил: я откажусь от любого командования и руководства. Я предпочту дать совет, или консультировать но командующий же должен быть отвествен за выполнение своих приказов, мне такая ответственность не к чему, отвечать могу только за себя.

ВайтФронт: Главный враг Родины это а) Китай б) Америка в) Долбайобы г) Жыдомасоны?

Нойзер: Разумеется – Соединённые Штаты. Пособничество им, опять же – разумеется, тупость, ханжество и ленность. Причины и последствия этой вражды настолько очевидны, что не стоит их и упоминать; мы сталкиваемся с ними регулярно, и диктатура вероисповедующих, к слову, одно из них. Религиозный фанатизм с психопатической агрессией я считаю одним из изобретений ЗАПАДНОЙ мысли, и Америка, куда в своё время ссылались наиболее агрессивные представители ереси, стала главенствующим реализатором идеи экспансии по религиозным мотивам.
Да что там объяснять, если исламский Восток уже стал для американцев воплощением метафизического Врага. Взаимно.

ВайтФронт: В какую бы из существовавших организаций/тайных обществ ты хотел бы вступить и двигать их Дело?

Нойзер: Может показаться странным и каким-то неискренним, но ни одна из существовавших раннее, ни существующих ныне организаций меня не устраивает. Кем бы мне не предлагали стать, хоть зампредом, хоть верховным магистрам. К этой мыли, кстати, пришёл достаточно давно, когда во всех живописных подробностях изучил историю тайных и явных сообществ.

Вопросы от Ништяка Гравиццапы:

Ништяк: Испытываешь ли ты удовольствие от творчества, смакуешь ли фразы, образы, мысли, порождённые твоим сознанием? Если да, то выше чего ты ставишь это удовольствие?

Нойзер: Раньше мне было проще испытывать подобное этому чувству: теперь же, когда я окрест одной фразы могу выстроить текст любой архитектурной сложности, это удовольствие исчезло, осталось лишь острое колющее недовольство ВСЕМ собой написанным, будто не мои руки выводили все эти закорючки на бумаге, которым довелось быть выражающими СУТЬ символами, будто не мои руки сейчас барабанят по клавишам, хотя я и в собственном существовании всё чаще сомневаюсь: это не сеть я, не мне, владельцу паспорта, диплома художника-мультипликатора и заурядного параноика по политическим мотивам. Это скриптор вытесняет моё «эго», и мне приходится служить его потребности в письме, более того, потребностям людей различной степени «отстранённости» от меня; сомнительно, что некто оценивает критериями достоинства личности, вовсе не настолько выдающиеся, как многим мниться.
Из всего вышесказанного, могу суммировать: я менее всего похожу на художника-модерниста, возражая тем самым Бенедикшну нумерованному. Я не чувствую удовольствия от ЗАВЕРШЁННОГО процесса, каким бы положительно результативным не был, мне важнее перманентное движение, движение за горизонт, где вместе с появлением ГЛАВНОГО текста моя первоначальная сущность окончательно и невозвратно уступит место скриптору, человеку пишущему.

Ништяк: Относишься ли ты к творческому процессу как некому таинству, или воспринимаешь его как будничный труд, может, что-то иное? Бывают ли у тебя душевные состояния, когда ты не садишься писать, даже если есть необходимость?

Нойзер: Всё зависит от самого текста, который я пишу. Написание «будничных», как ты верно подметил, текстов, которыми я регулярно разгильдяйски разбрасываюсь в рунете, менее всего напоминает некое «мистическое таинство», чего не скажешь о некоторых черновиках, которые хранятся до сих пор в неприкосновенности и успокоении: некоторые я просто опасаюсь взять в руки, испытываю чуть ли не физическую боль от прикосновения, потому как с ними у меня связано слишком многие значительные события, определившие мою дальнейшую жизнь. Сатрудники, может быть, ещё помнят впечатливший привередливого литерофила Бенедикшна текстик «Новая правда о Блоке», оригинальное название которого: «СмИшной апокрЕф». Этот сокращённый экспромт на книжку из серии ЖЗЛ был написан около двух лет назад в посёлке Нахабино, в индустриальном районе, под сводами литейного цеха. У меня, разумеется, не было под рукой никакой справочной литературы, поэтому я попросту компилировал то немногое, что помнил наизусть, банальные факты с курса по истории литературы и культурологии. Более того, я был пьян, свински, до безобразного охамления пьян, издевательски по отношению к себе самому, с трудом ворочая языком и пропылившимся с пят до макушки, и неожиданно ощутил необычную ясность мысли, отчётливость каждой фразы, которую лишь неимоверным усилием воли выводил на тетрадном листе в клеточку. С этого момента я и начал понимать, что отныне я уже не принадлежу только себе, что мои мысли подконтрольны мета-скриптору, который воспроизводит эти строки практически на полной автономии, с уверенностью, что я их передам «Иным», чем я сейчас и занят. Это было моё частное, непостижимое иным карманно-табакерочное чудо, мистика в пачке «Голуаза» с фильтром.
Что касается конфликтной ситуации – необходимость против нежелания, то отвечу отрицательно: мне многое может отвлечь, но всё свободное время, иногда – в ущерб работе и образованию, я посвящаю ТЕКСТУ. Идей у моего мета-референта предостаточно, и мы уже заключили пакт о распределении ресурса времени, что бы не конфликтовать понапрасну: как только я освобождаюсь, начинаю работать до полной самоотдачи…

Ништяк: - Существует ли, на твой взгляд, какой-то креативный предел, принципиальный для любого человеческого сознания, которого можно достигнуть, но нельзя преодолеть? Есть ли что-то самое невообразимое, что пришло тебе в голову?

Нойзер: Читая биографические материалы, я убеждаюсь на чужом примере в том, что предел – неизбежен, и «случается» он непредсказуемо, в первую очередь – для самого автора текста. Догадывался ли Достоевский, завершив рукопись «Записок из подполья», что собственноручно перечёркивает, нивелирует всё содеянное впоследствии, ибо последующее оказалось лишь пространным комментарием к умозаключениям «подпольного человека»? Я могу допустить, что Фёдор Михайлович остерёгся вкладывать в мысль одного единственного крохотного человечка высококонцентрированную субстанцию главного ЗЛА того времени: ультра-нигилизма, тотального отрицания, которым было поражёно общественное мышление эпохи Достоевского, в конечном итоге отразившееся во всей кровоточащей, тошнотворной и вовсе не спасающей мир красоте Русской Революции… Иной пример, времени современного: Юрий Мамлеев. Он уже не первый десяток лет рассказывает в своих книгах одну и туже историю: фабула которой укладывается в подробное, но простодушно-грубоватое описание противостояния мёртвого и живого. Причём мёртвое, как правило, побеждает, вне зависимости от того, каким буйным безудержным счастьецем Мамлеев награждает финал каждого рассказа: буйство это – скорее конвульсии агонизирующего трупа, и трупом становиться не только персонажи, становиться весь мир, смертью поражён мировой телос, дух мира, расползается по швам наспех сшитый эзотериками-патологоанатомами труп вселенной, обнажая пустоту тотальнейшую, абсолютнейшую, превосходящую по ОТСУТСТВИЮ все нелепые догатги человеческой интуиции, о сущности НИЧТО: кто сумел постичь пустоты Мамлеевских тленных вселенных, тому уже ничто не страшно, некого опасаться, и вся эта пустота уложилась в крошечный, аккуратненький такой гробик – 200 страничек книжки рассказов «Чёрное зеркало».
Я редко перечитываю собственные тексты, потому что абсолютно уверен – ГЛАВНЫЙ текст будет впереди. Это будет небольшая повесть, возможно – микророман, вроде тех, что писали Хаксли в 30-е годы.

Вот теперь точно ВСЁ!

Стольник с лишним грамм ниибацо сведений о себе.

В ЖЖ бываю редко, но метко, ещё б – ЖЖ не кампфетка, приходится разглядывать всё это информационное полотно в мелкоскоп ювелирный, И постить не где попало, а лишь дела ради. Ну, кому то нагреть паяло… или просто повод бухнуть выдумать…
Давеча вот к Ишти на ЖЖ влез, почетал, впечатлился, и даже немного позавидовал: умеют же люди развлекацо! Влюпляюца…в тиатрррр ходют, балетом занимаюца…не то, что - я алкан и распиздос. Вона, палюбуйтесь, с какой сволочью вам давелось жыть на форуме сат.ру!

1. Родился во вторник так, что мало не показалось.
2.На проспекте Калинина, в день рожденья Ричи Блэкмора.
3.По гороскопу – нацбол. Лимоновец.
4. Люблю вотку, после первой не закусываю.
5. у меня встроенный мета-декодер в правом глазу
6.Волос нет, какая то убогая растительность на черепе.
7 Хотел покрасить эту растительность, но у краски вышел срок годности
8. Я себя когда-нибудь повешу. Портретом на стенку.
9. В моих жилах течёт кровь балканских народов. Нет, мой папа далеко не Кустурица.
10. Выпиваю под рэп. Но без особого удовольствия.
11. *Поёт противным фальцетом-козлетоном*«Масква мая, страна мая, ты Са-ма-а-ая любимая!!!!!».
12.Не люблю штормящих морей-океанов. Меня самого штормит
13. Налейте мне, нетто буду зверствовать!!!!!!!
14. Любимейший из писателей – Килгор Траут
15.В 15 прочёл Мильтона «Потерянный рай» - иллюстрации в книжке были солидные
16. Регулярно зеленею. От камуфляжа
17 Золото не люблю. Разве что в бытовых приборах навроде вставных челюстей.
18. Не выношу скопления сперматозойдов на простыне. Напоминает толпу на плаце.
19. Хотел татуировать портрет Хлебникова на левой лопатке. Несчастен Велемир!
20. У меня ничего не проколото кроме мозга. Метафизический пирсинг.
21. Я впадаю в бешенство при полной луне. Хочется выть и кого-нибудь покусать.
22. Когда у меня хорошее настроение, готов дать каждому песды чеботами.
23 Это бывает слишком часто
24. С 15 лет занялся тяжёлым литрболом.
25. Особых успехов не достигъ
26 Налейте мне, не то буду зверствовать!!!!!!!!!!
27 Ну да полюбил козла Букоффски, а как же иначе.
28 Был влюблён в отравленную жизнь
29 Надирался наравне с старшекурсниками, хотя желудок и сейчас не великоват
30 Да, кстати, по гороскопу ещё и свинья. Поросёнок Нах-Нах.
31 С нежного возраста был чёрств как Бородинская буханка спустя неделю.
32 И плесень имеется.
33 Так мне нальют, сцуко????!!!!!!!!.
34 Ненавижу все национальности, кроме икарийцев.
35. В моих друзьях сатанисты, анархисты, нацболы, скин-хэды, психиатры, кислотники, грибники, жижуны и даже одна женщина – зубной техник.
36. Умею пить из горла что угодно.
37. Обожаем воткой.
38 Года два назад пытался освоить вист. И преферанс. И ещё хуету какую-то. С тех пор играю только в тетрис и Worms2.
39 Бильярдный кий ассоциируется с мордобоем, а не с игрой
40 Увлекающаяся личность – ни одного начиная не доебал до конца. Кроме вотки, разумеется.
41 Больше года жил с людьми, поклонявшимися псилоцибинам как воплощению Молоха.
42 Так, блять, налейте мне, не то буду зверствовать!
43. Я – сатанист Советского Союза. С хроническим насморком.
44 Научился водить БТР, который мне никогда не доверят.
45 После того, как выпил с анонимным сержантом медицинского спирта с «Юппи», за руль не сажусь.
46 Единственным домашним животным, достойным сожаления, считаю самого себя.
47 Люблю БТР, хотя мне его не доверят.
48 За последние 10 лет только однажды спалил омлет. Каша не пригорает около 8-ми.
49 Лингвистика: Русский письменно и русский устно. Второе гораздо хуже.
50 Первым иностранным словом для меня стало: «монстр»
51 Первый раз поцеловался взасос с женщиной на десять лет старше себя. В четырнадцать годков от роду.
52 Девственности лишился – я её сдал в прокат.
53 Секс враг алкоголю. Предпочитаю разврат, которому алкоголь – друг.
54 С недоумением отношусь к желанию женщин выйти за второй. Я всегда покупаю заранее.
55 С выпитой бутылкой всегда расстаюсь врагами.
56. Я помню каждого, кто назвал меня мудаком!
57 Налейте мне, не то буду зверствовать.
58 Любимый цвет – прозрачный.
59. Не люблю розовый портвейн
60 Полевые цветы меня приводят в состояние гражданской войны на сеновале.
61 Никогда не отмечала Новый Год: это он на мне отметился…
62 Не понимаю восторга от Шампанского, Белого вина, Коньяка и прочей чепухи: всё это выпивается без малейшей эмоции.
63 Люблю плюшевых уродов… жечь.
64 Неплохо застрелюсь на 37 году жызни.
65 Да, у меня один пубертатный диплом и три аттестата зрелости.
66 На мясокомбинате я работаю свиньёй.
67 По приезду в Питер меня потащили к памятнику авторства Фальконе, под которым я и заснул, потому как было полшестого утра.
68 Прямо сейчас хочу, что б мне налили, сцуко! Водки.
69 В детстве мне снились одни кошмары: они и сейчас мне снятся, только бессонница у меня возникла по другой причине: выпивать оказалось интереснее.
70 Реальность вообще интереснее, я хорроров поэтому не смотрю.
71 В детстве мечтал стать патологоанатомом профиля Рэндольфа Картера.
72 Ну, и хвилософом, само собой. Мозгам не больно - натренированы.
73 Участвовал в конкурсе начинающих иконописцев-дилетантов, сорвал вторую премию. Стоит ли говорить, что я с ней сделал?
74 Могу литрами пить вермут, но с регулярными паузами.
75 О, вермут моя вторая страсть!!!!
76 Рыба еще большая страсть. Кроме тетриса обожаемая игра - домино
77 Бычок на льду. Беспомощный окурок в коньках.
78 Ненавижу банки! Алюминиевые, жестяные и транснациональные!
79 И клиентов с кредитными картами ненавижу!
80 Вермута в этих фактах не больше, чем вотки.
81 Пол года жил на средства ГосНарКонтроля и Психиатрического госпиталя №76
82 С такими же иждивенцами
83 Недавно закатал истерику. В асфальт.
84 Восставшие из ада – любимый фильм про любимого себя.
85 Первым кинематографическим опытом стал «Апокалипс нау».
86 Обожаю горы из консервных банок.
87 Люблю змиев. Зелёных, за исключением апсента.
88! Налейте мне, не то гестапу натравлю!!!!!
89 В детстве меня и так звали Уленшпигелем, что бы такой ник заводить.
90 У меня никого нету. Поэтому требую налить вотки!
91 Готов признать дарования тех, кто мне нальот вотки.
92 Любимый день недели – когда магазин работает до восьми.
93 Ви таки мене нальоте, съцуко?
94 Любимый запах: каннабис и шпроты в масле.
95 Моя душа нараспашку в рекламных целях: for sale.
96 Хотел бы родиться 29 февраля 1930 года на Кубе.
97 Люблю всякое время года в Мексике. Да здравствует Маркос!
98 Как выяснилось долгой практикой, пить можно при любой температуре до -113 гр.
99 Однажды отрастил хайры, а они оказались обычной растительностью
100 Люблю крашеных блондинок и брюнеток, натуральных рыжих и анорексичных русых лёгкой степени ебонутости.
101. Чот я нифкурил, мне не нальют?! Блять! Сейчас буду зверстволвать!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!